Объединенные арабские эмираты

Объединенные Арабские Эмираты - семь маленьких богатых нефтью эмиратов, рассеянных вдоль пустынного побережья Персидского залива между Саудовской Аравией и Оманом, объединились в конфедерацию в 1971 году, когда Британия ушла из Персидского залива. С самого начала в делах ОАЭ доминирующую роль играли два самых больших эмирата - Абу-Даби и Дубай.

В первый раз, когда я увидел город Абу-Даби в 1974 году, он не произвел на меня впечатления. Маленькие глинобитные домики были беспорядочно разбросаны вдоль прибрежных равнин и болот, резкий ветер дул со стороны Залива, наполняя воздух пылью и песком. Среди невымощенных улиц повсюду ходили овцы и козы. Над этим унылым пейзажем возвышался крупный форт, построенный британцами веком ранее. В связи с отсутствием более подходящего здания форт служил местом нахождения состоявшего в основном из кочевников правительства Абу-Даби.

Правитель - шейх ибн Султан аль-Нахайян Заед отсутствовал, и нас принял его брат в комнате, убранной в традиционном бедуинском стиле. Мы сидели на подушках, расположенных вдоль стен, и пили крепкий арабский кофе из маленьких чашечек, в которые его наливали из медных кофейников с длинными искривленными носиками. Наш хозяин, одетый в прекрасную арабскую одежду, носил на поясе большой кинжал, другие были одеты так же. Он вел себя любезно, разговаривая через переводчика, однако создавалось впечатление, что он чувствовал бы себя более комфортно верхом на лошади в пустыне, а не обсуждая финансовые вопросы с банкирами Уолл-стрит.

Во время моего следующего визита, состоявшегося через два года, было видно, что нефтяные доходы уже начали преобразовывать Абу-Даби. Строились небоскребы в международном стиле, и грунтовые дороги уже заменила детально продуманная дорожная система. Абу-Даби стал современным городом, и старый форт казался остатком далекого прошлого. Как и в Саудовской Аравии, все доходы от нефти, составлявшие к этому времени несколько миллиардов долларов в год, текли непосредственно в казну шейха Заеда.

Шейх выглядел внушительно, у него было сильное, как бы остро выточенное резцом Лицо и проницательные глаза. Он не говорил по-английски, но всегда полностью владел беседой. На меня произвело впечатление, что его дом был обставлен весьма скромно и поразительно напоминал палатку бедуина, что не походило на претенциозные дворцы, уже ставшие к этому времени обычными в Саудовской Аравии. Шейх Заед имел обыкновение принимать посетителей поздно вечером, после того как спадала дневная жара. Помимо обязательных чашек кофе он подавал нам горячее молоко верблюдицы с пряностями в маленьких стаканчиках. Я находил его сладким и довольно приятным, однако не каждый из сопровождавших меня соглашался с этим.

Подобно многим арабским правителям, Заед любил охоту. Во время одного из моих визитов он рассказал, что только что вернулся из Пакистана, где его знаменитые соколы - их цена составляла до 100 тыс. за каждого - добыли несколько дроф. Дрофа имеет несколько меньшие размеры, чем наша дикая индейка, но, подобно диким индейкам, это сильная и трудная для добычи дичь, так что Заед был весьма обрадован своим триумфом. Он спросил меня, пробовал ли я когда-либо дрофу, и, когда я ответил отрицательно, стал настаивать, чтобы я взял несколько птиц с собой. Я объяснил ему, что мы находимся в длительной деловой поездке, и у нас нет возможности хранить этих дроф. Он спросил меня, с кем мы будем встречаться после отъезда из Абу-Даби, и когда я назвал шейха Ису в Бахрейне, он был в восторге. Он сказал мне, что шеф-повар шейха Исы особенно хорошо умеет готовить дроф.

В результате мы взяли дроф с собой в Бахрейн, где шейх Иса немедленно передал их своему шеф-повару. Поскольку вечером Иса устраивал для нас обед, а ранним утром следующего дня мы должны были улетать в Йемен, нам не удалось съесть дроф в Бахрейне. Вместо этого на следующее утро корзина для пикника - фактически большой сундук, который несли два человека, - была доставлена к самолету «Чейза». Мы погрузили его на борт и взлетели, направляясь в Йемен. Приземлившись, мы поехали вторы и остановились на пикник, состоявший из дроф и других деликатесов, которые шейх Иса положил в этот сундук. К сожалению, к этому моменту дрофы были холодными и довольно жесткими. Тем не менее нам понравились среднеазиатские дрофы, которые были загнаны соколами шейха Заеда в Пакистане, приготовлены в Бахрейне и, наконец, съедены группой голодных банкиров «Чейза» на склоне холма в Йемене!

Возможно, что шейх Заед предпочитал пустыню и соколиную охоту, однако он был хорошим бизнесменом, который, как правило, разумно распоряжался огромным нефтяным богатством своей страны. Однако оказался замешанным в скандале, связанном с Международным банком кредита и коммерции (МБКК) в начале 1990-х годов. Он предоставил более 1 млрд. долл. для создания этого учреждения в 1980-е годы, и в судебном решении содержалось требование, чтобы шейх и ряд близких к нему людей выплатили еще 1,8 млрд. для возмещения акционерам МБКК.

До этого прискорбного инцидента «Чейз» тесно работал с ним через нашу новую структуру по инвестиционной банковской деятельности, базировавшуюся в Бахрейне и возглавляемую Немиром Кирдаром, нашим служащим иракского происхождения. Немир был отличным специалистом по кредитованию, и знание им региона Персидского залива сыграло большую роль в расширении там нашей деятельности. Перед одной из встреч с шейхом Немир предложил, чтобы я поднял вопрос об участии «Чейза» в Инвестиционном управлении Абу-Даби. На нашей встрече я попросил шейха «дать нам возможность служить вам в качестве советника при Инвестиционном управлении». Вскоре после этого Немир получил разрешение, дававшее «Чейзу» право управлять 200 млн. долл. активов, принадлежащих Управлению.

Присутствие «Чейза» в регионе Персидского залива резко выросло в 1970-х годах, и в конечном счете численность нашего персонала там достигла 200 человек. Одним из указаний на рост позиций банка было осуществлявшееся при ведущей роли «Чейза» финансирование четырех промышленных проектов в Катаре объемом в 350 млн. долл. Оно было названо «сделкой 1977 года» журналом «Инститьюшнл инвестор».

ОМАН: СУЛТАН КАБУС

Оман, расположенный фактически в горле Персидского залива на обоих берегах Ормузского пролива, через который проходит значительная часть добываемой в мире сырой нефти, является старейшей и во многих отношениях наиболее современной страной на Аравийском полуострове. Семейство Аль-бусаид захватило контроль над столицей Маскатом и значительной частью расположенных по соседству территорий в середине XVIII века и расширило свою морскую империю на юг вплоть до Занзибара, у побережья Восточной Африки. В XIX веке Британия защитила правящую семью как от турок-оттоманов, так и от мародерствующих бедуинских племен с суши и установила прочные политические и финансовые отношения с султаном.

Уход Британии в начале 1970-х годов создал в Омане возможности проникновения для Соединенных Штатов. Однако когда я впервые оказался в Маскате в январе 1974 года, то обнаружил, что у Соединенных Штатов там даже не было постоянного дипломатического персонала. Государственный департамент, вероятно, еще не осознал растущую экономическую и политическую значимость этого региона. Я сообщил об этих фактах Генри Киссинджеру по возвращении. Сказал, что, несмотря на продолжающееся британское экономическое влияние, правители рассчитывали на более тесные отношения с Соединенными Штатами. В то время Генри был полностью занят усилиями по разработке соглашения о прекращении огня между израильтянами и египтянами, однако в пределах нескольких месяцев он назначил посла в Оман и еще одного посла в ОАЭ.

На момент моего приезда султан Кабус принимал активное участие в подавлении мятежа в западной провинции Дофар, поддерживавшегося правительством Южного Йемена, за которым стояли Советы. Шах Ирана при финансовом и военном содействии Соединенных Штатов предоставил султану 3 тыс. солдат для помощи в этой кампании. Для встречи с султаном мы прилетели в столицу Дофара Салалу. На холмах, у подножия которых находился город, засели снайперы и располагались зенитные орудия, так что нам пришлось сделать долгий низкий заход над водой, чтобы избежать их огня. На султана произвело впечатление, что мы проделали такое опасное путешествие, чтобы повидать его, и встреча прошла довольно хорошо.

На момент нашей встречи султан Кабус еще недолго находился у власти. С британской помощью в 1970 году он осуществил успешный путч против своего отца, довольно малоприятного человека, державшего сына под своего рода домашним арестом в течение шести лет. Кабус получил образование в Сандхерсте[39]и, когда я встретил его, ему было только 34 года. Это был удивительно красивый человек с прямой осанкой, большой черной бородой и темными проницательными глазами; на голове у него всегда был элегантный тюрбан. В последующие годы между нами сложились хорошие отношения. Во время моего визита к султану в январе 1979 года мне сообщили о том, что мой брат Нельсон умер от сердечного приступа. Султан предложил отправить меня домой на своем самолете, однако, поскольку в моем распоряжении был самолет «Чейза», я отклонил его великодушное предложение.

ЙЕМЕН И ВЕЧЕРИНКА С КАТОМ

К концу 1970-х годов одной из немногих территорий на Ближнем Востоке, которую я еще не посетил, был Йемен - местонахождение библейского королевства Шеба и место, от которого начиналась легендарная «Дорога благовоний». Во время моего визита 1977 года страна находилась в состоянии жестокой гражданской войны между придерживавшимися традиционной ориентации группами на севере и радикальными марксистскими силами, занимавшими доминирующее положение в южной части страны. Северный Йемен (Йеменская Арабская Республика) имел тесные союзнические связи с Саудовской Аравией, в то время как Народно-Демократическая Республика Йемен была сателлитом Советского Союза. Эта Республика предоставила советскому Военно-Морскому Флоту доступ на бывшую британскую военно-морскую базу в Адене, дав таким образом в руки Советам стратегическую базу, позволявшую контролировать доступ как в Красное море, так и к Африканскому Рогу.

Северный Йемен имел небольшие запасы нефти, но обладал значительным экономическим потенциалом, поскольку сотни тысяч йеменцев работали на нефтяных месторождениях стран Персидского залива и ежемесячно посылали домой миллионы долларов в виде переводов. Главная причина моего визита заключалась в том, чтобы задать премьер-министру Абдалазизу Абдал Гани вопрос: не мог бы «Чейз» установить более широкое сотрудничество с его правительством? По прибытии мы узнали, что Абдал Гани с несколькими друзьями находится в своем доме примерно в 20 милях от Саны. Он просил передать нам, что мы все приглашены к нему домой.

Приехав, мы обнаружили, что находимся исключительно в обществе мужчин. Они сидели на полу, на подушках и коврах, слушая арабскую музыку. Иногда двое мужчин вставали и танцевали друг с другом. Стульев, столов или какой-то другой мебели не было. Премьер-министр не прервал вечеринки, а тепло ввел нас в число ее участников. Самым необычным было то, какие подавали угощения. В большинстве исламских стран спиртное запрещено. В Йемене излюбленным, так сказать, стимулятором был кат, довольно легкий наркотик, о котором говорят, что он обладает галлюциногенным эффектом. Листья растения разжевывают, после чего скатывают в маленький шарик, который помещается под нижнюю губу. Если его жевать в достаточном количестве и в течение достаточного периода времени, возникает ощущение радости. Таким образом мы присоединились к вечеринке с катом. Все гости жевали кат, и мне тоже дали несколько листьев, которые я начал жевать. Листья обладали слабым вкусом, и я не ощутил никаких галлюцинаций. Долгие годы употребления неразбавленного мартини, вероятно, достаточно иммунизировали меня! Однако, к моему удивлению, премьер-министр пригласил меня на танец - довольно необычный способ знакомства с потенциальным клиентом. Это был запомнившийся день!

К сожалению, жизнь премьер-министра оборвалась в результате трагического эпизода всего лишь через несколько недель после нашей встречи. «Специальный посланник» из Южного Йемена прибыл к нему с подарком от президента Южного Йемена. Подарок фактически представлял собой бомбу, которую посланник привел в действие после того, как оказался в кабинете премьер-министра. Оба они мгновенно погибли.

ИРАК И САДДАМ ХУСЕЙН

В конце XX века Саддам Хусейн стал одним из наиболее безжалостных диктаторов в мире, постоянно ввергая свой народ в войны и подвергая его невероятным лишениям, чтобы сохранить свою власть. Я встретился с ним только один раз. Хусейн был продуктом партии Баас, экстремистской политической группировки, организованной в 1940-х годах сирийскими и иракскими интеллигентами, проповедовавшими смесь социализма, антиколониализма и арабского национализма. С одной стороны, баасистская риторика была чрезвычайно популярна среди масс иракского народа, с другой - исполнена политических и экономических противоречий. Партия захватила власть в 1958 году, убив короля Фейсала II, который был схвачен, привязан к автомобилю и протащен по улицам Багдада.

Так баасисты вели себя в то время, и создается впечатление, что именно так они продолжают вести себя сегодня. Новые правители Ирака немедленно приняли просоветскую внешнюю политику, национализировали активы иностранных компаний и создали полицейское государство. Ирак стал радикальным членом ОПЕК, постоянно выступая за более высокие цены и строгие лимиты на поставки нефти западным индустриальным странам. Во многих отношениях Ирак также стал наиболее непримиримым врагом Израиля на Ближнем Востоке. Саддам Хусейн и его предшественники не только участвовали во всех арабских войнах против Израиля, они также предоставляли финансирование возглавлявшейся Арафатом ООП, поддерживали террористические группы во всем мире и преследовали собственное еврейское местное население.

Хотя прямые деловые связи «Чейза» с Ираком были незначительны, мы на протяжении многих лет поддерживали скромные корреспондентские отношения с их центральным банком - «Банком Рафидиан». Когда Ирак разорвал дипломатические отношения с Соединенными Штатами после войны 1967 года, связь с этим банком осталась одной из немногих связей между двумя странами. Генри Киссинджер, занимавшийся поиском способов включить Ирак во всеобъемлющий мирный процесс на Ближнем Востоке, спросил, не мог ли я попытаться установить контакты с руководством Ирака во время одной из моих поездок в этот регион.

Я согласился на это и через президента «Банка Рафидиан» получил визу, позволявшую мне приехать в Багдад для обсуждения вопросов банковской деятельности. Я также смог запланировать встречу с министром иностранных дел Саддумом Хаммади. Хаммади был выпускником Висконсинского университета и свободно говорил по-английски, однако его отношение ко мне было враждебным с того самого момента, когда я вошел в его кабинет. Эта враждебность еще больше усилилась, когда я заявил ему, что приехал по просьбе Генри Киссинджера, чтобы доставить послание Саддаму Хусейну, который повсеместно считался сильной личностью в иракской политике.

Хаммади сказал: «Абсолютно невозможно. Он не сможет принять вас». Я ответил, что буду в Багдаде в течение 24 часов и готов встретиться с ним в любое время дня или ночи. Хаммади настаивал: «Встреча невозможна. Передайте послание мне». «Извините, господин министр, - ответил я, - мое послание предназначено для ушей только Саддама Хусейна, и я не уполномочен передавать его кому бы то ни было еще». Когда Хаммади продолжал настаивать, что встреча не сможет состояться, я ответил: «Я собираюсь пробыть здесь до завтрашнего полудня и буду вам признателен, если вы проинформируете Саддама Хусейна, что я привез ему послание от государственного секретаря и что я был бы рад встретиться с ним, если он пожелает меня принять». Вечером этого дня, когда я уже был готов отбыть на обед, устроенный «Банком Рафидиан», мне сообщили, что Хусейн примет меня в девять часов в своем кабинете. Мне передали, что я должен прийти один.

Автомобиль довез меня до здания Национального совета на берегу реки Тигр. От здания исходила аура каких-то дурных предчувствий, причем это ощущение не исчезло после долгого пути по бесконечным темным коридорам мимо вооруженных часовых. Наконец, я добрался до его кабинета, маленькой пустой комнаты без окон, находящейся где-то глубоко в чреве здания, и там Хусейн любезно приветствовал меня. Это был человек среднего роста и плотного телосложения. Его лицо было строгим и неулыбчивым, и у него уже тогда были ставшие его характерным атрибутом усы.

Мы разговаривали через переводчика более часа. Хотя в комнате были только мы трое, несколькими днями позже почти дословное изложение беседы появилось в бейрутской газете «Ан Нахар». По какой-то причине Саддам захотел, чтобы суть нашего разговора стала достоянием общественности.

Я довел до его сведения, что, по мнению Генри Киссинджера, отсутствие средств общения между нашими странами противоречило интересам как Ирака, так и Соединенных Штатов, и что государственный секретарь хотел бы найти способы установления диалога. Я спросил его: как этого достичь?

Показав пальцем на дверь, через которую я вошел в комнату, Саддам сказал: «Дверь может приоткрыться, если будут удовлетворены два условия». Во-первых, Соединенные Штаты должны прекратить поставки вооружений Израилю, которые могут быть использованы против Ирака, и должны начать «играть решительную роль в обеспечении прав палестинского народа». Во-вторых, Соединенные Штаты должны прекратить продажу вооружений Ирану или, по крайней мере, обусловить такие продажи обещанием Ирана не использовать это оружие против «Ирака или любой другой арабской страны». Саддам настаивал, что он не будет заинтересован в восстановлении дипломатических отношений с Соединенными Штатами до тех пор, пока шах будет продолжать вооружать мятежных иракских курдов.

Я доложил об этом Генри Киссинджеру после своего возвращения в Соединенные Штаты. Первое условие Саддама в отношении Израиля было, конечно, чем-то таким, на что Соединенные Штаты никогда бы не пошли. Однако происшедшее за несколько месяцев сближение между Ираком и Ираном привело к окончанию оказания военной помощи курдам и за несколько лет привело к резкому улучшению отношений между США и Ираком.

Саддам показался мне человеком, практически лишенным чувства юмора, высокомерным, но не враждебным по отношению ко мне в изложении своих взглядов. Сидя напротив него той ночью, я совершенно не имел оснований думать, что за относительно короткий срок он приобретет известность как «багдадский мясник», как один из самых безжалостных и презренных лидеров, которых когда-либо знал мир.

Историческая преемственность саудовцев и кувейтцев, дисциплина и финансовая смекалка шейхов из эмиратов, злой ум Саддама Хусейна, трагедия Ливана и палестинского народа, сила и мужество израильтян, честь и героизм короля Хуссейна и Анвара Садата - все эти образы приходят мне в память, когда я думаю о своем ощени в этом запутанном и непредсказуемом регионе мира. Насколько он был непредсказуемым, мне еще предстояло узнать, когда я оказался вовлечен в усилия по нахождению убежища для оказавшегося в изгнании шаха Ирана.

ГЛАВА 21

В ВИХРЯХ БИЗНЕСА

В октябре 1972 года, когда Билл Бучер вступил в должность главного операционного директора «Чейза», я впервые после того, как стал тремя годами раньше главным исполнительным директором, почувствовал уверенность, что мои усилия по преобразованию банка в более сильную, инновационную и способную к конкуренции структуру будут проводиться в жизнь целенаправленно и активно. Теперь «Чейз» располагал руководством, необходимым для того, чтобы идти к успехам в мировом масштабе.

Но ни Билл, ни я не ожидали тех больших ухабов на предстоящем пути, которые нам предстояло повстречать. По мере того, как десятилетие шло к концу, и еще задолго до того, как наши реформы и стратегии могли быть полностью реализованы, «Чейз» и лично я подверглись целой серии грубых - а иногда и буквально дикарских - публичных нападок. Все открыто ставилось под вопрос - наша компетентность в плане управления, инвестиционная политика и стратегическое направление деятельности. В такие трудные дни я никогда не терял уверенности в отношении своего видения «Чейза» как величайшего международного финансового учреждения и не сомневался в качествах того корпуса талантливых сотрудников, который мы создавали. Я был привержен задаче проведения банка через трудные времена, с которыми ему - а также лично мне - неизбежно предстояло столкнуться.