К критике прусских законов о печати 279

такие различные вещи объединять в одном законе, свалив их в одну кучу? Во всяком случае слово «непочтительный» здесь следует вычеркнуть, и если его нельзя устранить совсем, то надо отвести для него какой-нибудь особый параграф. Ведь «непочтительное» порицание никогда не может иметь своей целью разжигание неудовлетворенности и недовольства, ибо непочтительность бывает всегда без умысла, невольной или во всяком случае без злого умысла. Следовательно, если слово «непочтительный» оставить в этом месте, то тем самым выра­жается мысль, будто решительно всякое осуждение государ­ственного порядка имеет целью вызвать недовольство и потому наказуемо. Но такое толкование находилось бы в полном проти­воречии с нашими теперешними цензурными условиями. Словом, вся путаница происходит оттого, что из цензурной инструкции, где слово «непочтительный» уместно, оно перенесено в закон. В случаях, относящихся к ведению цензуры, можно предоста­вить на усмотрение цензора как полицейского чиновника, - пока цензура вообще остается полицейской мерой, - приз­навать что-либо «непочтительным» или «благонамеренным»; цензура - исключение, и точные постановления здесь будут всегда невозможны. Но в уголовном кодексе нет места такому неопределенному понятию, такому простору для субъективного произвола, и особенно нет места ему там, где должно высту­пить на сцену различие политических воззрений и где судьи являются не присяжными, а государственными чиновниками. Что эта критика закона верна, а упрек в смешении понятий обоснован, можно лучше всего доказать на примерах практики судебных учреждений. Приведу упомянутое выше, подписанное 5-го апреля этого года и уже опубликованное решение суда. Автор * упомянутого сочинения дает в нем описание цензур­ных условий, кстати сказать, существовавших в Пруссии к концу 1840 г., из которого ему инкриминируются следую­щие места:

«Как известно, у нас не может появиться без ведома цензуры ни самая маленькая газетная статья, ни сочинение свыше 20 печатных листов; если в сочинении трактуется тема политического характера, то просмотр его является большей частью делом полицейского агента, который, при неопределенных формулировках цензурного регламента (от 18 октября 1819 г.), должен считаться лишь с особыми инструкциями министра. Бу­дучи всецело зависимым от министра и ответственным только перед ним, этот цензор вынужден вычеркивать все, что не соответствует индивидуала ньгм взглядам и намерениям его начальников. Если автор подаст на него жалобу, то, как правило, получит отказ, а если и добьется удовлетворения, то с таким запозданием, что ответ не имеет уже для него никакого значения.

- - И. Якоби. Ред.



Ф. ЭНГЕЛЬС

Иначе как было бы возможно, чтобы после 1804 г., когда было выражено одобрение благопристойной гласности, ни в одной прусской газете, ни в одной изданной здесь книге нельзя было найти ни малейшего порицания, касающегося образа действий даже самого мелкого чиновника; как было бы возможно, чтобы для опубликования любого сочинения, содержащего даже отдаленный намек на вопросы общественного характера (разумеется, никто не отнесет сюда рубрику «Внутренняя жизнь» в «Staats-Zeitung» *), нужно было сначала бежать за пределы Пруссии!

Но и здесь нет спасения от того пагубного чиновничьего самовластья, которое Фридрих-Вильгельм III правильно охарактеризовал как неиз­бежное следствие гонения на гласность; для того чтобы в Пруссию не про­никали появляющиеся в заграничных газетах неблагоприятные сведения о действиях чиновников или же сколько-нибудь свободное освещение на­ших порядков, либо налагают запрет на подобные газеты, либо - с по­мощью хорошо известных средств - делают более податливыми их редак­ции. Мы, - к сожалению! - не преувеличиваем. Французские газеты, правда, разрешены, но большинство из них нельзя пересылать в Пруссию бандеролью, так что пересылка по почте одного экземпляра такой газеты стоила бы свыше 400 талеров в год; соблюдена лишь видимость, а на деле подобное разрешение равносильно запрету. Иначе поступают с немецкими газетами. Если их редакторы, пренебреги даже своими собственными интересами, вполне очевидными для них, не проявляют осторожности, если они помещают неугодную Берлину статью о Пруссии или о прусских чиновниках, то на них сыплются со стороны прусского правительства (тому, кто сомневается в этом, мы готовы представить документальные данные) упреки и жалобы, от них с угрозой требуют указания имен их корреспондентов и лишь на унизительных условиях дают этим редакто­рам доступ к доходному прусскому рынку» 1вз.

Нарисовав эту картину, обвиняемый замечает, что такая цен­зурная практика превращается в тягостную опеку, в подлин­ное угнетение общественного мнения и приводит в конце кон­цов к самовластию чиновников, крайне пагубному и одинаково опасному как для народа, так и для короля.

Какое же впечатление производит эта выдержка? Разве написанное в таком тоне сочинение теперь не было бы разре­шено прусской цензурой? Разве мы не найдем во всех прусских газетах точно такое же суждение о тогдашнем состоянии цен­зуры? Разве не высказывались уже гораздо более резкие вещи о существующих еще теперь учреждениях? И что же говорит наше судебное решение?

«Подданный не вправе высказываться подобным образом о законах и правительственных постановлениях; утверждения, будто для опублико­вания любого сочинения, содержащего даже отдаленный намек, за­трагивающий общественные вопросы, нужно бежать за пределы Пруссии, - и будто цензура, в том виде, в каком она осуществляется в Пруссии, ста­новится какой-то тягостной опекой и превращается в подлинное угнетение общественного мнения, являются на деле и на словах дерзким осуждением и нарушают должную почтительность к государству. Утверждение же,

- - «Allgemeine Preußische Staats-Zeitung». Ред.

К критике прусских законов о печати



будто этим создается крайне пагубное, одинаково опасное как для народа, так и для короля самовластье чиновников, явно свидетельствует о тенден­ции вызвать недовольство и неудовлетворенность учреждениями, получив­шими такую оценку. Обвиняемый пытался во время настоящего следствия доказать, что его суждение о цензурном ведомстве основано на фактах, и с этой целью им были приведены несколько таких случаев, когда цензурой было отказано в разрешении печатать статьи публицистического характе­ра. Он также сослался на имевшую место переписку между тайным совет­ником Зейфертом и редактором «Leipziger Allgemeine Zeitung» в доказа­тельство того, что эта газета в действительности будто бы находится под влиянием прусского правительства.

Между тем эти доводы, очевидно, не имеют значения, ибо, - не говоря уже о том, что единичные примеры полезности или бесполезности какого-либо государственного установления вообще ничего не доказывают, - если даже предположить правильность высказанного обвиняемым суж­дения, то форма, в которой оно было высказано, заставляет все же оставить в силе упрек в дерзости и непочтительности. Автор высказывает свой взгляд не в тоне спокойного обсуждения, а выносит порицание в таких выражениях, что, будь они направлены против определенных лиц, их пришлось бы, несомненно, рассматривать как оскорбление» ш.

Далее мы читаем:

«Обвиняемый говорит о муниципальном законодательстве следующее: «Прежде всего следует, конечно, отличать Городовое положение 1808 г. от пересмотренного Положения 1831 года. Первое носит либеральный характер того времени и считается с самостоятельностью граждан; второе же повсеместно является предметом покровительства теперешнего пра­вительства и настойчиво рекомендуется городам». Заключающееся в этих словах противопоставление выражений - либеральный характер того времени и теперешнее правительство - содержит в себе дерзкое порицающее утверждение, будто теперешнее правительство не только нелиберально, но что оно вообще не считается с самостоятельностью граж­дан (??). Но неблагонамеренность обвиняемого и предосудительная тен­денция его сочинения проявляются особенно ярко на примерах, которые он приводит с целью подтверждения данной им параллели и в которых он излагает или неверно или в неполном и искаженном виде приведенные им пункты обоих Городовых положений» 1в6.

Я тем более могу не приводить следующих за этим и не отно­сящихся к делу выдержек, что, если даже и признать неверность и неполноту изложения у обвиняемого, отсюда далеко еще не следует его «неблагонамеренность и предосудительная тенден­ция». Ограничусь только заключительной частью:

«Если принять во внимание, что сословные собрания совершенно лишены гласности, что этим вызвано явное равнодушие образованных классов как к выборам, так и к другим проявлениям общественной жизни, что, наконец, дважды, в 1826 и 1833 гг., подобное муниципальное устрой­ство было отвергнуто либеральными рейнско-прусскими сословиями, то будет, пожалуй, довольно трудно признать столь прославленное прусское Городовое положение выражением самостоятельного народного самосо­знания в противовес министерскому произволу, а тем более заменой кон­ституционного представительства» 1,в.



Ф. ЭНГЕЛЬС

По поводу этих слов решение суда отмечает:

«И это место содержит явно насмешливое порицание и равным обра­зом выдает намерение вызвать неудовлетворенность и недовольство. Кто действительно думает о том, чтобы быть полезным отечеству, тот не бу­дет стараться доказывать, будто прежде проводилась политика, более соответствующая благу народа, от которой теперь все более и более отка­зываются, подменяя ее тенденцией, вредной для всеобщего благополучия. Подобного сопоставления прежнего, якобылучшего состояния с теперешним совершенно не нужно, чтобы вскрыть мнимые недостатки существующего строя; поэтому оно не может иметь никакой иной цели, кроме желания вызвать впечатление, будто теперь о национальном благе заботятся меньше, чем прежде, и возбудить таким образом недовольство и неудовлетво­ренность» 1<J7.

Но довольно выдержек, которых я, впрочем, мог бы при­вести в десять раз больше! То, что было высказано выше по поводу законодательства, более чем достаточно подтверждается на практике. Определение понятия непочтительности, относя­щееся к ведению полиции, цензуры, обнаруживает здесь свое вредное действие. В результате перенесения этого понятия на почву закона оно ставится в зависимость от более мягкой или более суровой цензуры. Если цензура прямо свирепствует, как в 1840 г., то малейшее осуждение оказывается уже непоч­тительным. Если же она мягка и гуманна, как теперь, то даже то, что считалось тогда дерзким, признается в настоящее вре­мя едва лишь непочтительным. Отсюда то противоречие, что в «Rheinische Zeitung»и в «Königsberger Zeitung» * печатаются с разрешения прусской цензуры такие вещи, которые в 1840 г. не только не разрешались, но были даже наказуемы. Цензура по своей природе должна быть колеблющейся; закон же, пока он не отменен, должен оставаться незыблемым; он не должен зависеть от колебаний полицейской практики.

И взаключение - «возбуждение недовольства инеудовлет­воренности!» - Но в этом-то и состоит цель гсякой оппозиции. Когда япорицаю данное законодательное постановление, то я, разумеется, имею намерение вызвать этим недовольство, и не только в народе, нодаже, по возможности, в правительстве. Как можно вообще порицатьчто-нибудь, не имея намерения убедить других, выражаясьмягко, в несовершенстве порицае­мого, а значит, не намереваясьвызвать этим у них неудовлет­воренность? Как могу я ипорицать и хвалить, как могу я счи­тать что-нибудь одновременнои хорошим и плохим? Это просто невозможно. Я такжедостаточно честен, чтобы напрямик зая­вить о своем намерении вызватьэтой статьей неудовлетворен-