Неужто малин не хочет жениться?

«Снова вокруг нашего дома цветут наши яблони, - писала в своем дневнике Малин. - Нежно-розовыми цветами заполняют они Столярову усадьбу и тихо роняют свои легкие, как снежинки, лепестки на тропинку, ведущую к нашему колодцу. Наши яблони, наш дом, наш колодец. Как это прекрасно! Нашего здесь нет ничего, но мне нравится об этом мечтать… И мечтать об этом необыкновенно легко. Год назад я еще не видела Столяровой усадьбы, а сейчас мне кажется, будто это мои родной дом. О веселый столяр! Как я люблю тебя за то, что ты построил этот дом, если, конечно, дом этот - дело твоих рук, и за то, что ты посадил вокруг яблони. И за то, что нам здесь можно жить, и за то, что снова - лето. Хотя лето, разумеется, не твоя заслуга».

- Как наши дела, папа? - спросила Малин Мелькера. - Ты и на этот раз отличился и подписал контракт на целый год?

- Пока еще не подписал, - ответил Мелькер. - Я жду самого Матсона, он обещал не сегодня - завтра заглянуть к нам.

В ожидании Матсона Мелькерсоны готовили Столярову усадьбу к лету. Они сгребали лежалую прошлогоднюю листву, выбивали коврики и проветривали подушки и одеяла, скребли пол, мыли окна и вешали чистые занавески. Никлас надраил до блеска плиту, Юхан выкрасил кухонные скамейки в голубой цвет, Мелькер без малейшего кровопролития смастерил книжную полку и уставил ее разными книгами на все вкусы. Над побеленным очагом в общей комнате он развесил картинки, привезенные из города. Малин нарядила пухлую подушку на кухонном диване в новую ситцевую наволочку в красную полоску, Один Пелле расхаживал повсюду без дела и только любовался. Самую некрасивую и негодную мебель составили в сарай, где Пелле оборудовал себе скромную комнатку. Пусть старая мебель знает: она еще на что-то годна. И, кроме того, он собирался пережидать в сарае вместе с Йокке дождь.

- Это своего рода творчество, - сказала Малин, оглядевшись в своем по-летнему нарядном доме. - Теперь сюда надо принести побольше цветов.

Она притащила из сарая старые кувшины для моченой брусники, принадлежавшие веселой жене столяра, обтерла пыль н поставила в них ветки сирени и цветущих диких яблонь. Потом она отправилась на янсонов выгон, где в буйном изобилии рос ландыш, и набрала полную охапку цветов. На обратном пути она встретила Чёрвен со Стиной. Оживленно болтая, они петляли меж берез. Увидев Малин, девочки смолкли и только любовно и с восхищением смотрели на нее. Ведь это была их Малин, такая хорошенькая с букетом ландышей в руках.

- Как невеста! - сказала Чёрвен.

У Стины загорелись глаза, а в голове мелькнула дорогая ей мысль, которую она уже давно лелеяла.

- Не собираешься ли ты замуж, Малин? Чёрвен расхохоталась во все горло.

- Замуж, это еще что такое?

- Это когда женятся, - неуверенно ответила Стина.

Малин принялась их уверять, что со временем не плохо бы выйти замуж, но пока она еще слишком молода.

Чёрвен уставилась на нее, будто не веря своим ушам.

- Слишком молода! Это ты-то! Ты такая старая, что просто с ума сойти!

Малин расхохоталась.

- Сперва надо найти человека, чтобы был по душе, понятно вам? И Чёрвен со Стиной пришлось согласиться, что с подходящими женихами на Сальткроке туговато.

- Но ты бы могла жениться на заколдованном принце, - горячо уговаривала Малин Стина.

- А есть такие? - спросила Малин.

- Их в канавах полным-полно, - ответила Стина. - Чёрвен говорит, что все лягушки - заколдованные принцы.

Чёрвен кивнула.

- Только поцелуешь одну, и - бах! - принц уже тут как тут!

- Да, выходит, совсем просто, - согласилась Малин. - Тогда я попробую подыскать себе кого-нибудь.

Чёрвен снова кивнула.

- Да-а, попробуй… пока не поздно. - И важно добавила: - Я, по крайней мере, женюсь, прежде чем стану старой каргой, которая в тягость себе и другим.

- На заколдованном принце? - спросила Малин.

- Не-а, на водопроводчике, - ответила Чёрвен. - Папа говорит, что они, по нынешним временам, чертовски хорошо зарабатывают.

Стина поспешила заверить, что и ей тоже нужен водопроводчик.

- Потому что я хочу все точь-в-точь как у Чёрвен.

- Да уж, эти два водопроводчика не соскучатся с вами, - заметила Малин, направляясь в Столярову усадьбу. - Встретите заколдованного принца, скажите ему, что я поковыляла домой на своих дряхлых ногах.

И тогда Чёрвен и Стина, взявшись за руки, поскакали вслед за ней меж березками, распевая во все горло: Без башмаков не выйти замуж, Посулила мне их мать, Если только вечерами Я не буду пропадать.

Девочки решили нарвать ландышей точь-в-точь как Малин, но не успели они приняться за дело, как случилось чудо: они нашли заколдованного принца для Малин. Подумать только, они нашли лягушку! Лягушка с задумчивым видом сидела у края канавы.

- Наверно, сидела и подкарауливала Малин, - сказала Чёрвен, зачарованно глядя на маленькую лягушку, судорожно бившуюся меж ее стиснутых ладошек. - Пошли скорее, найдем Малин, пусть она ее поцелует.

Но Малин куда-то исчезла. Девочки добежали с лягушкой до самой Столяровой усадьбы, но когда они пришли туда, дядя Мелькер сказал, что Малин только что ушла к Сёдерману купить салаки.

- Тогда пошли ко мне! - пригласила Стина.

Но и там Малин не оказалось. Она уже купила салаку и ушла.

- Сядем на пристани и подождем, - предложила Чёрвен. - Не придет Малин, пусть пеняет па себя. Эта лягушка начинает мне надоедать.

Но, как выяснилось, лягушке ничуть не меньше надоела Чёрвен, потому что когда Чёрвен чуть-чуть приоткрыла ладошки, чтобы Стина взглянула на лягушку, та изловчилась и как можно дальше прыгнула на пристань. Она непременно свалилась бы в воду, если бы Стина не подхватила ее в последний момент на лету.

У причала пришвартовался чей-то парусник, но там никого не было видно - ни на борту, ни вообще нигде. Солнце припекало, Чёрвен было жарко и скучно: сиди тут и жди. Надолго у нее терпения не хватило, и она быстро нашла выход из положения.

- Знаешь что, - сказала она, - мы можем и сами поцеловать лягушку, и-эх! Принц все равно явится, понимаешь, и тогда мы сведем его к Малин. А там уж пусть сам хоть немножко постарается.

Стине это предложение показалось разумным. Правда, не очень-то приятно целовать лягушек, но чего не сделаешь ради Малин. Лягушке же затея с поцелуями пришлась не по вкусу. Она вырывалась, но Чёрвен крепко держала ее в руках. Стина, вздохнув, заморгала.

- Давай! - велела Чёрвен.

И Стина послушалась. Она поцеловала лягушку. Но несчастное животное не желало превращаться в принца.

- Эх ты, давай я! - сказала Чёрвен.

Еще с большим жаром поцеловала она лягушку, но и у нее ничего не вышло. В ее руках по-прежнему судорожно билась та же самая лягушка.

- Глупый принц, - в сердцах сказала Чёрвен, - он не хочет превращаться. Убирайся тогда!

Она посадила лягушку на пристань, и та, радуясь своей неожиданной свободе, прыгнула с мостков прямо на парусник. Бах!

Попробуйте-ка сказать, что лягушки - не заколдованные принцы.

Бах! И он тут как тут! Точно в сказке. Вынырнув из рубки, он прыгнул на пристань и предстал перед Чёрвен и Стиной с крохотным щенком на руках.

Подумать только, принц! Чёрвен и Стина смотрели на него во все глаза. Одеждой он не походил на принца: на нем была самая обыкновенная куртка, обыкновенный свитер и обыкновенные синие брюки. Но в остальном это был настоящий принц - глаза синие, зубы белые, а волосы, светло-золотистые, покрывавшие его голову точно шлем. Да, он был под стать Малин!

- А я думала, что он будет хотя бы с короной на голове, - разочарованно прошептала Стина.

Не сводя глаз с принца, Чёрвен объяснила:

- Он носит ее, видно, только по воскресеньям. Ой, ну и обрадуется Малин!

Чёрвен вдруг вспомнила о Пелле. Он-то не обрадуется их затее. Ну и разозлится же он, когда узнает, что они раздобыли принца для его сестренки. Вот тебе на! Прямо на них с холма к пристани несся Пелле, а следом за ним бежала Малин. У Чёрвен мурашки забегали по коже, и она шепнула Стине:

- Ой, что будет!

Они обе вытаращили глаза. Ведь не каждый день увидишь, как Малин встречается с принцем.

Принцу понравилась Малин, это сразу было видно. Он смотрел на нее, как на невиданное чудо. Чёрвен и Стина переглянулись. Они были довольны. Принц даже онемел от восторга. Можно было подумать, что это их заслуга, раз Малин такая милая, и волосы у нее золотые, а платье так ей к лицу.

Но вот принц, кажется, решился что-то сказать Малин.

- Сейчас начнет свататься, - шепнула Червем. Но принц был осторожен.

- Я слыхал, что здесь на Сальткроке есть лавка, - сказал он. - Быть может, вы знаете, где?..

Да, Малин знала, где лавка, и как раз она шла туда; если он хочет пойти с ней, она покажет дорогу.

- А я мог бы пока присмотреть за щенком, - предложил Пелле.

Конечно, заколдованные принцы - это дело одно, а вот заколдованный принц с таким славным коричневым щенком - совсем другое дело. С таким принцем еще можно мириться. Кроме того, Пелле не знал, что это был заколдованный принц.

- Он думает, что это обыкновенный парень, - шепнула Чёрвен Стине. - Не скажем ему, что мы натворили.

Им все же казалось, что они чуточку предали Пелле. Чёрвен виновато смотрела на него, но он этого не замечал. Он видел только крохотного коричневого щенка.

- Как его зовут? - живо спросил Пелле.

- Его зовут Юм-Юм, - ответил принц, - а меня Петер Мальм. Последние слова предназначались для Малин.

- Петер… вот тебе и раз. Ну и имечко для принца, - прошептала Чёрвен, взяв Стину за руку. - Пойдем за ними, посмотрим, что из этого выйдет!

Принц оставил щенка на попечение Пелле.

- Ты уж позаботься о Юм-Юме без меня, - ласково попросил он. Не успел Пелле рта раскрыть, как за него ответила Малин:

- Ручаюсь, он-то позаботится!

И Малин ушла со своим принцем. Чёрвен и Стина, хихикая, побежали следом за ними в лавку и там, к своему величайшему удивлению, увидели, что принц покупает у Мэрты полкило кровяной колбасы.

- Неужто принц станет есть кровяную колбасу? - изумленно прошептала Стина.

- Не-а, это, наверно, для его поросят в замке, - объяснила Чёрвен.

Они держались все время поближе к Малин, чтобы не пропустить не единого слова. Принц явно не отходил от нее ни на шаг.

Малин и Петер еще долго слонялись возле лавки и без умолку болтали. Петер рассказал, что снял на лето маленький домик у Эстермана на Большом острове, а теперь вот взял напрокат парусник, чтобы покататься по заливу. Еще он сказал, что скоро снова приедет на Сальткроку, потому что здесь отличная лавка.

- Отличная лавка, ха-ха-ха! - сказала Чёрвен Стине. - И отличная Малин, да?

Наконец Малин заторопилась домой. Ушел и принц. Пятясь назад, чтобы подольше видеть ее, он крикнул, размахивая бумажной сумкой:

- Ну, я поехал со своим провиантом. Но я снова вернусь, лишь только разделаюсь с ним, а на аппетит я не жалуюсь. Встречай меня на причале такая же милая, как сегодня, очень тебя прошу!

- Слыхала? - прошептала Чёрвен. - Вот так принцы и заливают, понимаешь?!

- У нас в колодце прибавилась еще одна лягушка, - рассказывал Пелле сестре, ложась вечером спать. - Я нашел ее на паруснике у Петера, и он велел забрать ее, потому что лягушки не выносят морского плавания. Он знает про это не хуже меня. - Пелле выпрямился в постели и горячо продолжал: - Он любит животных, этот самый Петер, не меньше, чем я. И он - ученый, постоянно возится с животными и знает про них все на свете. Я тоже стану таким, когда вырасту.

Пелле, который раньше никем не хотел стать, неожиданно для себя открыл, что на свете есть настоящая профессия для тех, кто хочет все знать про животных. Казалось, он выбрался из кромешной тьмы на залитый солнцем простор. Потому что Пелле, семи лет от роду, уже опасался за свое будущее. Что станет с ним, когда он вырастет? Чем он будет заниматься? А теперь все прояснилось, и ему стало легче.

- Знаешь, у Петера интересная работа, - объяснял он Малин. - Угадай, что он сделал, например? Он прикрепил маленькие радиопередатчики к тюленям, чтобы узнать, как они ведут себя под водой, куда они плавают и все такое. Здорово… верно? - Внезапно он обхватил руками шею Малин. - О Малин, если бы мне собаку! С Йокке очень интересно, но он все время сидит в своей клетке. Представляешь, был бы у меня щенок, как Юм-Юм. Он бы бегал за мной по пятам.

- Я бы тоже хотела, чтобы у тебя была собака, - сказала Малин. - Но пока ничего не поделаешь, и радуйся, что у тебя есть Йокке.

- И Боцман, и Тутисен, и Музес, - добавил Пелле.

Пелле по-прежнему считал, что Боцман - самая лучшая собака в мире, и когда он приехал в этот раз на остров, Боцман встретил его радостным лаем. Он тоже считал, что Пелле лучший мальчик в мире, и теперь неотступно повсюду следовал за ним. Иногда к Боцману присоединялся Музес, а иногда еще и Тутисен. Пелле расхаживал, как укротитель зверей, не знающий себе равных, и когда Чёрвен увидела это зрелище, ей стало не по себе. Не потому, что Музес следовал за Пелле, а потому, что за ним ходил и Боцман. Тогда, обхватив шею Боцмана руками, она закружилась вместе с ним, приговаривая:

- Ах ты, песик ты мой паршивенький!

А Боцман смотрел на Чёрвен так, словно думал: «Ах ты, оса ты этакая, ничего мне больше не надо!»

И Боцман тут же отстал от Пелле, чтобы снова бегать следом за Чёрвен. До тех пор, пока не приполз этот Музес и не втиснулся между ними.

Музес уж совсем потерял совесть. Даже Чёрвен казалось порой, что он становится в тягость. Однажды вечером она сглупила, взяв его к себе в кровать, и с тех пор он больше не хотел спать в своем ящике, а только в ногах у Чёрвен. Она спихивала его вниз, но это не помогало, он снова упрямо влезал на кровать, а Чёрвен не менее упрямо снова сталкивала его вниз.

- Всю ночь мы только и делаем, что пихаемся, - жаловалась Чёрвен, а ее мать неодобрительно качала головой и говорила:

- Не надо было брать этого тюленя в наш дом!

Теперь Музесу нравилось плавать в своем пруду, а после того как Юхан, Никлас, Тедди и Фредди обнесли пруд изгородью, Чёрвен могла запирать там Музеса, если ей почему-либо хотелось побыть одной, без тюлененка, ползущего за нею следом.

Но Музес по-прежнему отнимал у нее массу времени, требуя внимания и любви. А когда она играла и возилась с тюлененком, Боцман уходил прочь и ложился у крыльца лавки. В особенности, если поблизости не было Пелле. В особенности, если Пелле сидел внизу на пристани и играл с Юм-Юмом… а это случалось довольно часто.

Если живешь на Большом острове и очень любишь кровяную колбасу, то поневоле приходится ездить на Сальткроку. Туда приходится ездить чуть ли не каждый день, потому что там лавка. И если всякий раз с тобой крохотный коричневый щенок, то стоит лишь причалить к пристани, как тут же прибегает Пелле Мелькерсон поиграть с Юм-Юмом. А когда Пелле Мелькерсон играет со щенком, он охотно отвечает на все вопросы, даже не замечая, что он на них отвечает.

Можно, например, спросить: «Куда ты нынче девал Малин?» И услышать ответ Пелле Мелькерсона: «Она сидит дома на крыльце и чистит салаку».

Или: «Она пошла к Сорочьему мысу купаться с Тедди и Фредди».

Или: «Наверно, она в лавке».

А раз узнаешь все, что тебе надо, то оставляешь своего щенка на попечение Пелле Мелькерсона и поспешно пускаешься в путь, и совершенно случайно встречаешься с Малин, и всякий раз чуть больше знакомишься с нею. И чуть больше влюбляешься в нее. Больше влюбляешься? Разве это возможно? Разве это чувство не поразило тебя как молния с самого первого взгляда, когда ты впервые увидел ее на пристани? Она или никто!

Однажды в июне, в среду, эту запомнившуюся на всю жизнь среду, Петер Мальм нашел Малин в сальткроковской лавке. Но он нашел не только ее, но и тюленя. В самом деле, на полу, играя с двумя маленькими девочками, ползал маленький тюлененок. Стало быть, Пелле Мелькерсон не хвастался, уверяя, что у них на Сальткроке есть ручной тюлень.

В лавке было полно народу, и Музес очень веселился. Он хватал за штанины всех, кто попадался ему на пути; особенно доставалось брючкам Чёрвен, и она, заливаясь смехом, отбрыкивалась изо всех сил.

- Отстань, Музес, а то мама скажет, что тебя нельзя выпускать на волю.

- Твой тюлень? - с улыбкой спросил Петер.

- А то чей же, - ответила Чёрвен.

- А ты не хотела бы его продать, а?

- Ни за что на свете, - сказала Чёрвен. - А на что тебе тюлень?

- Не мне, - возразил Петер, - а моему институту.

- Ституту, - повторила Чёрвен, - да, ничего себе словечки у принцев.

- Зоологическому институту, где я работаю, - пояснил принц. Но Чёрвен так и не поняла, что это значит.

- Работаю, - сказала она потом Стине, передразнивая Петера. - Врет так, что аж уши вянут. Принцы не работают. Хочет втереть Малин очки, будто он самый обыкновенный парень.

Петер погладил Музеса.

- Хорошо с ним играть, - сказал он.

И он стал играть с Музесом и играл до тех пор, пока не пришло время уходить из лавки. К этому времени Малин как раз закончила свои покупки.

- Я помогу тебе снести корзинку в Столярову усадьбу, даже если ты не угостишь меня чаем, - сказал он Малин.

- Так и быть, угощу тебя чаем, - согласилась Малин. - Я очень добрая. Только проводи меня домой. Очень уж корзинка тяжелая!

Но тут из лавки вышел Калле Вестерман и позвал Петера.

- Эй, господин хороший, - сказал он. - Можно тебя на пару слов? Услышав грубоватый, несколько вызывающий голос, Петер обернулся. Перед ним стоял коренастый, чуть диковатого вида человек.

- Что вам угодно? - удивленно спросил Петер. Вестерман потянул его в сторону, чтобы не слышала Малин.

- Да вот что, слыхал я в лавке, ты хотел купить этого тюленя, - вкрадчиво сказал Вестерман. - Ежели по правде, так тюлень этот мой. Я нашел его в шхерах. Сколько дашь за него?

Он подошел вплотную к Петеру и заискивающе уставился ему прямо в лицо. Петер отшатнулся. Сейчас его не интересовали никакие торговые сделки. Сейчас его интересовала только Малин, и он быстро сказал:

- М-да, может, сотни две… но цену назначаю не я. И вообще сперва надо выяснить, кто в самом деле хозяин тюленя.

- Я же сказал - я! - крикнул ему вслед Вестерман. - Я, я!

То же самое он сказал и Чёрвен, когда та вместе со Стиной вскоре вышла из лавки, а следом за ними выполз Музес.

- Послушай-ка, я хочу взять назад моего тюленя, - сказал Вестерман.

Чёрвен смотрела на него, не понимая.

- Твоего тюленя? Ты это о чем?

Чтобы скрыть свое смущение, Вестерман выразительно сплюнул.

- О том, что сказал. Поиграла с ним, и хватит. Тюлень мой, и я надумал его продать.

- Продать Музеса, да ты в своем уме? - закричала Чёрвен. Вестерман стал ей объяснять. Разве он не предупреждал ее, что тюлененок будет у нее, пока не вырастет и пока не будет от него какой-нибудь прок?

- Давай проваливай! Врешь ты все! - закричала Чёрвен. - Ты сказал, что отдаешь его мне насовсем. Сказал. Разве нет?

Быть может, где-то в глубине своей жадной, прижимистой души Вестерман и усовестился, но от этого стал еще настырней.

- Не хватает еще спрашивать у Чёрвен разрешения продать своего собственного тюленя, - сказал он. - Продать его нужно, и все тут.

Ведь ему до зарезу нужны деньги, а если Чёрвен не образумится, придется поговорить с ее отцом.

- Это я и без тебя сделаю, - кричала, горько плача, Чёрвен.

- Дурной ты, - сказала Стина, пнув маленькой худенькой ножкой в сторону Вестермана.

Уходя, Вестерман сказал:

- Вот погодите, я поговорю с Ниссе. Чёрвен задыхалась от злости.

- Ни за что на свете! - кричала она. - Ни за что на свете не видать тебе Музеса! - И она побежала, бросив на ходу: - Идем, Стина, надо найти Пелле.

Поговорить с папой и мамой сразу она не могла: в лавке было полно народу. А Чёрвен знала, что в беде можно довериться только Пелле. Надо немедленно ему сообщить, что им угрожает.

Услыхав ужасную новость, Пелле мрачно покачал головой.

- Никакие разговоры с папой не помогут, - сказал он. - Ты ведь не можешь доказать, что Вестерман отдал тебе Музеса насовсем. А раз так, что дядя Ниссе не будет знать, что делать.

В разговор вмешалась Стина.

- Тогда надо пойти и спросить Мэрту. Но Пелле снова покачал головой.

- Есть только один выход, - сказал он, - спрятать Музеса там, где Вестерману его ни за что не найти.

- Где же, например? - спросила Чёрвен. Пелле немножко подумал, и вдруг его осенило.

- В Мертвом заливе, - сказал он. Чёрвен восхищенно посмотрела на него.

- Пелле, знаешь что, - сказала она. - Лучше тебя никто не при думает.

Пелле был прав, ясно же, он был прав. Маму с папой нечего вмешивать в это дело. И если Вестерман придет к ним и спросит, где Музес, они с чистой совестью ответят:

- Мы не знаем, где он. Ищи его сам!

А найти его Вестерману будет трудно. Ох, как трудно!

В прежние времена, может, много сотен лет назад, поселок на Сальткроке находился не на своем нынешнем месте, а у залива на западном берегу острова… Теперь от прежнего поселка не осталось ничего, кроме лодочных сараев. Целая вереница древних почерневших от времени сараев окаймляла маленький залив, у причалов которого некогда пришвартовывались рыбачьи лодки и парусные шхуны, и где усердные рыбаки, прадеды нынешних сальткроковцев, на голых прибрежных скалах развешивали сушить сети. Теперь там не было ни лодок, ни шхун, если не считать одной старой брошенной шхуны, которая нашла в заливе свое последнее прибежище. «Мертвый залив» - так называли его дети. И залив в самом деле казался молчаливым и мертвым. Удивительная тишина стояла в этих местах, и сюда во время своих одиноких прогулок нередко заходил Пелле. Прислонившись спиной к нагретой солнцем стене сарая, он мог сидеть часами, глядя, как над мостками порхают стрекозы, и считать круги на воде, когда какой-нибудь окунь, резвясь, рябил зеркальную поверхность.

Пелле приходил к Мертвому заливу мирно помечтать и побыть одному. Но были и такие люди, которые находили тамошнюю тишину зловещей, чуть ли не загробной. Там можно было вообразить, что в сумрачных углах покинутых сараев скрыты самые мрачные тайны. И редко забредал туда кто-нибудь из людей. Никто не станет искать там Музеса. В лодочном сарае на берегу Мертвого залива он будет спрятан надежно.

У Чёрвен была небольшая тележка, куда она сажала Музеса, отправляясь с ним в дальний путь или же если у нее не хватало терпения ждать, пока он поспеет за ней. А сейчас путь предстоял дальний. Поэтому Музеса погрузили в тележку вместе с ящиком, в котором он спал. Туда же положили в запас салаки, которую Стине удалось выпросить у дедушки.

Четверка тайных заговорщиков, гонявших футбольный мяч за столяровой усадьбой, увидела эту процессию, и Тедди закричала Чёрвен:

- Вы куда собрались?

- Немного погулять, - объяснила Чёрвен. - Нет, Боцман, ты лучше оставайся дома, - сказала она прибежавшему псу, который пожелал ее сопровождать.

«Погулять» обычно означало долго ходить по лесам и полям, а от этого Боцман отказаться не мог.

Когда Чёрвен велела ему оставаться дома, он застыл на месте, точно вкопанный. Он долго стоял, глядя вслед Чёрвен, Пелле, Стине и Музесу в тележке. Потом, повернувшись, побрел назад и улегся на свое обычное место у крыльца, положив голову на лапы. Казалось, он спал.

Полузаросшая старая дорога петляла к Мертвому заливу. Примерно на полпути туда стоял дом Вестермана, и поскольку идти в обход с тележкой было трудно, им пришлось пройти мимо него с Музесом; не очень-то приятно, но неизбежно.

- Если он нас увидит, пиши пропало, - сказала Чёрвен, когда они очутились у самой калитки Вестермана. - Он сразу отберет Музеса. Кора, миленькая, ты не можешь помолчать?

Последние слова относились к охотничьей собаке Вестермана, лаявшей у забора. Не хватало только, чтобы Вестерман вышел посмотреть, на кого лаяла Кора.

- Да, тогда пиши пропало! - повторила Стина.

Но Вестерман не показывался. Спиной к ним стояла его жена и развешивала белье на веревке. Но, к счастью, на затылке у нее глаз не было. Дети миновали и выгон Вестермана, где Стинин дедушка держал своих овец, и Стина крикнула Тутисена. Ягненок тут же прибежал, думая, что его зовут кормиться.

- Не-а, я хотела только поздороваться с тобой и посмотреть, как ты живешь, - сказала Стина.

Музесу тоже жилось хорошо. Всю дорогу к Мертвому заливу он ехал такой довольный, думая, видимо, что его везут покататься. Но когда его неожиданно вместе с ящиком запихнули в какой-то совершенно незнакомый сарай, он почуял что-то неладное, а не в его нраве было безропотно мириться с этим. Его злобные крики тотчас жутко прозвучали в безлюдной глуши вокруг Мертвого залива.

- Музес, ты орешь так, что на весь остров слышно, - упрекнул тюлененка Пелле.

Сидя на корточках вокруг тюлененка в темном лодочном сарае, дети втроем ублажали его, внушая, что все это ему же на пользу.

- Это ненадолго, понимаешь, - сказала Чёрвен. - Все как-нибудь уладится, и тогда ты снова вернешься домой.

Как все уладится, ума не приложить. Но Чёрвен знала: обычно всякие трудности рано или поздно улаживаются, и она надеялась, что и на этот раз все обойдется.

Набив рот салакой, Музес потихоньку успокоился в своем ящике.

- Лучшего сарая ты и не видел, - уговаривала тюлененка Чёрвен. - Здесь тебе будет неплохо.

- Хотя тут тошнехонько, - с дрожью в голосе добавила Стина. - Я почти уверена, что тут водятся привидения.

В лодочном сарае чуть брезжил какой-то странный, тусклым свет, который смущал девочку. Но через щелки в рассохшихся стенах пробивались косые лучи солнца, и было слышно, как журчит вода.

- Я выйду на минутку, - сказала Стина, отворив тяжелую дверь, которая пронзительно заскрипела на своих заржавленных петлях.

И она куда-то исчезла.

Если Стине в сарае было не по себе, то Пелле, наоборот, испытывал удовольствие и чувствовал себя как дома.

- Вот бы самому здесь пожить, - сказал он, окинув взглядом старый хлам, брошенный последним владельцем в сарае. Там валялись драные рыбачьи сети и прохудившийся садок для рыбы, почерневшие от времени, несколько чучел для охоты на птиц, ломы, черпаки, весла и деревянные корыта, заржавелый якорь и допотопные финские сани с деревянными полозьями, а в дальнем углу стояла старинная люлька, с вырезанным на стенке именем и датой. Пелле прочитал по складам надпись: «Малышка Анна». А даты он не разобрал.

- Верно, много лет прошло с тех пор, как малышка Анна лежала в этой люльке, - сказал он.

- А где сейчас малышка Анна, как ты думаешь? - спросила Стина.

Пелле задумался. Он долго стоял, уставившись на старую люльку, и думал о малышке Анне.

- Наверно, умерла, - тихо ответил он.

- Не-а, не хочу… это очень грустно, - сказала Чёрвен. - Ох-хо-хо-хо, - вздохнула она и запела: Мир - это остров слез и печали, Не успел свой век прожить, Тут и смерть пришла. Поминай, как звали!

Распахнув дверь, Пелле ринулся на солнце. Чёрвен поспешила за ним, торопливо попрощавшись с Музесом и торжественно пообещав каждый день навещать его и приносить салаку.

В лучах послеполуденного солнца безмолвно дремал Мертвый залив. Пелле глубоко вздохнул. А потом словно бес в него вселился. Испуская дикие вопли, он кинулся бежать. Он носился из сарая в сарай, от одной крытой пристани к другой, будто за ним гнались; он прыгал по прогнившим мосткам причалов и трухлявым бревнам, так что Чёрвен даже перепугалась. Но и она не отставала от него, скача сломя голову по шатким половицам в полусумраке крытых пристаней, где тускло поблескивала, плескаясь о сваи, черная вода. Пелле скакал словно одержимый, не произнося ни слова. Чёрвен тоже молчала, потому что ей было страшно, но она по-прежнему не задумываясь следовала за ним.

Потом, совсем запыхавшись, они уселись на мостках, залитых солнцем, и Пелле спросил:

- А где Стина?

Тут они вспомнили, что уже давно ее не видели, и закричали хором:

- Стина!

Никакого ответа. Тогда они принялись ее искать; они искали и кричали, а эхо разносило их голоса над Мертвым заливом и медленно замирало вдали. И снова наступала жуткая тишина.

У Пелле побелел нос. Что случилось со Стиной?

А что, если она свалилась с какого-нибудь причала?.. Или утонула? Малышка Стина и малышка Анна… Все ведь смертны, это он знал.

- И почему я не взяла с собой Боцмана?! - со слезами на глазах сказала Чёрвен.

Они стояли, терзаясь болью и страхом, как вдруг услыхали голос Стины:

- Угадайте, где я?

Им не пришлось долго гадать. Они увидели ее. Она сидела в «вороньем гнезде»[11]на мачте старой шхуны. Как ей удалось забраться туда? Чёрвен страшно разозлилась и, со злостью вытирая слезы, закричала:

- Несчастный ребенок! Что ты там делаешь наверху?

- Никак не слезть, - жалобно пропищала Стина.

- Ты за этим, что ли, карабкалась наверх? - спросил Пелле.

- Нет, посмотреть вокруг, - ответила Стина.

- Ну, и смотри теперь, - разозлилась Чёрвен.

Что за ребенок! Лазает по мачтам и любуется морем. А они-то думали, что она давно лежит на дне морском. Здорово, конечно, что она не утонула, но не мешает ее проучить.

- Ты что, не слыхала, как мы кричали? - сердито спросила Чёрвен.

Стине стало совестно. Ясное дело, она слыхала, но уж больно забавно было смотреть, как они ее искали и не могли найти. Стина просто-напросто играла в прятки, хотя ни Пелле, ни Чёрвен об этом не знали. Но теперь она поняла: веселью настал конец!

- Мне никак не слезть! - закричала она. Чёрвен угрюмо кивнула.

- Да?! Ну, и сиди там. Когда принесем салаку Музесу, привяжем несколько рыбешек на удочку и протянем тебе.

Стина заплакала.

- Не надо мне вашей салаки, хочу вниз, а мне никак.

Над Стиной сжалился Пелле, хотя ему пришлось нелегко. Влезть на верхушку мачты оказалось для него пустяковым делом, но, взобравшись туда, он понял, что Стина не шутила: «Хочу вниз, а никак». Спуститься вниз было почти что сверх Пеллиных сил. Но, крепко обхватив Стину за талию и зажмурившись, он все же стал потихоньку спускаться вместе с ней, торжественно клянясь никогда не забираться выше кухонного стола.

Стоило Стине снова очутиться на причале, как она, по своему обыкновению, весело затараторила.

- Ну и вид оттуда сверху! - как ни в чем не бывало сказала она Чёрвен.

Вместо ответа Чёрвен смерила ее уничтожающим взглядом, а Пелле сказал:

- Пошли скорее домой, скоро шесть.

- Не-е, не может быть, - возразила Стина. - Я обещала дедушке быть дома в четыре часа, а я еще не дома.

- Пеняй на себя! - сказала Чёрвен.

- Хотя вряд ли дедушка заметит: подумаешь, два часа больше или меньше, - в утешение себе сказала Стина.

Но она ошиблась. Сёдерман был как раз на овечьем выгоне. Он поил своих бяшек свежей водой из корытца и, увидев семенящую мелкими шажками Стину, спросил:

- Ну и ну! Ты что это делала целый день?

- Ничего особенного, - ответила Стина.

Сёдерман был совсем не строгий. Он только покачал головой.

- Сдается мне, у тебя хватило времени ничего не делать. Когда Чёрвен подошла к дому, она увидела у пристани своего отца и помчалась к нему со всех ног.

- Никак, моя Чёрвен пожаловала наконец-то, - сказал Ниссе. - Что же ты делала целый день?

- Ничего особенного, - ответила Чёрвен, точь-в-точь как Стина. Точно такой же ответ получила и Малин от Пелле. Он вошел в кухню, когда вся семья уже сидела за обеденным столом.

- Не-а, ничего особенного я не делал, - сказал Пелле. И он не кривил душой.

В семь лет часто подвергаешься опасностям. В таинственной и буйной стране детства часто ходишь на краю опасной пропасти и думаешь, что в этом нет «ничего особенного».

Увидев на столе жареную рыбу со шпинатом, Пелле нахмурился.

- Не хочется что-то есть! - сказал он.

Но Юхан предостерегающе поднял указательный палец.

- Только не поешь! Мы тут все друг за дружку! Ведь обед готовил сам папа. А Малин сидела и болтала со своим новым шейхом.

- Битых три часа, - добавил Никлас.

- Ну, хватит, - сказал Мелькер. - Оставьте-ка Малин в покое. Но Никлас не унимался.

- О чем только можно болтать битых три часа?

- Токуют, как глухари! - съязвил Юхан. Улыбнувшись, Малин потрепала Юхана по плечу.

- Он совсем не «шейх», и вовсе мы не токовали, как глухари: чего нет, того нет. Но он находит, что я хорошенькая, вот вам.

- Конечно, ты хорошенькая, милая ты моя Малин, - сказал Мелькер. - Все девушки такие.

Малин покачала головой.

- Вовсе не все, так считает Петер. Он говорит, что если бы современные девушки знали, что им больше идет, то они постарались бы быть более хорошенькими.

- Тогда надо им об этом сказать, - заметил Никлас. - Будь хорошенькой, не то я тебя стукну.

Взглянув на него, Малин рассмеялась.

- Да, весело будет твоей девушке, когда ты станешь постарше. Ешь, Пелле, - сказала она.

Пелле влюбленными глазами посмотрел на отца.

- Ты и вправду приготовил обед, папа? Какой ты молодец!

- Да, я стряпал его совершенно самостоятельно, - объявил Мелькер и, будто настоящая хозяйка, сложил бантиком губы.

- А ты не мог состряпать что-нибудь другое вместо шпината? - спросил Пелле и наморщил нос.

- Вот что, мальчуган, - сказал Мелькер. - На свете есть такие вещества, которые называются витаминами. Слыхал о них, а? А, В, С, Д - словом, весь алфавит. Без них нельзя, понимаешь?

- Интересно, какие витамины в шпинате? - спросил любознательный Никлас.

Мелькер не мог вспомнить.

Пелле, взглянув на зеленую кашу в своей тарелке, сказал:

- По-моему, это не витамины, а дерьмо.

Юхан и Никлас засмеялись, а Малин строго сказала:

- Как ты смеешь, Пелле? Чтоб в нашем доме таких слов я не слыхала!

Пелле замолчал, но, придя после обеда к своему кролику с огромной охапкой листьев одуванчика, он назидательно сказал:

- Ешь, это тебе не дерьмо, а витамины, можешь мне поверить. Пелле вытащил Йокке из клетки и долго сидел, держа его на руках.

Вдруг он услыхал, как Малин вышла на крыльцо и крикнула отцу такое, от чего ему стало горько на душе:

- Папа, я ухожу! Меня ждет Петер! Ты присмотришь за Пелле, чтобы он вовремя лег спать?

Пелле быстро сунул Йокке обратно в клетку, вскочил на ноги и бросился вслед за Малин.

- Тебя не будет дома и ты не пожелаешь мне спокойной ночи, когда я лягу? - взволнованно спросил он.

Малин остановилась в нерешительности. Отпуск у Петера кончался.

Это был его последний вечер в шхерах, а потом, быть может, она никогда его больше не увидит. Даже ради Пелле она не могла нынче вечером остаться дома.

- Я могу пожелать тебе спокойной ночи сейчас, - сказала она.

- Не-е, совсем не можешь, - с горечью сказал Пелле.

- Могу, если очень захочу.

Она горячо поцеловала его в лоб, в глаза, в уши и в мягкие каштановые волосы.

- Спокойной ночи, спокойной ночи, спокойной ночи, видишь, я могу, - сказала она.

Пелле улыбнулся, а потом строго сказал:

- Смотри, возвращайся домой не слишком поздно.

Петер сидел на берегу у пристани и ждал и, наконец, дождался, что его тоже поцеловали. Правда, не Малин.

Чёрвен и Стина увидели его, прогуливаясь перед сном с кукольной коляской и Лувисабет. И когда Чёрвен вновь увидела заколдованного принца, ее охватил священный гнев. Разве не он виноват в том, что Музес томится в одиночестве в лодочном сарае у Мертвого залива? Когда они со Стиной превращали лягушку в принца, они и думать не думали, что он станет шататься по острову и скупать тюленей.

- Дура ты, - сказала она Стине. - И как это тебе взбрело в голову, что нам обязательно надо поцеловать лягушку?

- Мне?! - удивилась Стина. - Это тебе взбрело в голову.

- А вот и нет! - заявила Чёрвен.

Она осуждающе смотрела на принца, которого они со Стиной раздобыли для Малин. Вид у него был отличный. Темно-синяя куртка очень шла к его светлым золотистым волосам. Но это его личное дело, какой у него вид. Одни неприятности из- за него, да и только.

Чёрвен задумалась. Она привыкла находить выход из трудных положений.

- А что, если… - начала она. - Нет, ничего, видно, не выйдет.

- Что не выйдет? - спросила Стина.

- А что, если поцеловать его еще раз. Может, он тогда снова обернется лягушкой, кто его знает?

Петер сидел на берегу, не подозревая, какая ему угрожает опасность. Он зорко следил за столяровой усадьбой, поджидая, когда же наконец выйдет Малин. Только это интересовало его в ту минуту. Двух маленьких девочек, которых он часто встречал в лавке, он увидел лишь, когда они оказались возле него на пристани.

- Не шевелись и зажмурься на минутку, - сказала та, которую звали Чёрвен.

Петер рассмеялся.

- В чем дело… какая это игра?

- Не скажем, - резко ответила Чёрвен. - Зажмурься, кому говорю, зажмурься.

Принц послушно зажмурился, и они со злостью поцеловали его, сперва Чёрвен, а за ней Стина. А потом бросились наутек. Только отбежав на почтительное расстояние, они остановились у лодочного причала.

- Да, так нам и надо! - разочарованно сказала Чёрвен. И крикнула во весь голос принцу, не желавшему превращаться в лягушку: - Пошел прочь!

Да, Петер правду говорил. Современные девушки и девочки вовсе не так милы, какими бы им следовало быть.

Петер удивленно смотрел вслед двум маленьким злючкам, которые поцеловали его. Но тут он увидел Малин, такую же прелестную, как в тот июньский вечер, и на мгновение зажмурился.

- Ты чего жмуришься? - спросила Малин, щелкнув его по носу. Открыв глаза, он со вздохом сказал:

- Военная хитрость. Я думал, может, здесь на Сальткроке есть та кой обычай: стоит тебе зажмуриться, как тебя поцелуют.

- Ты в своем уме? - спросила Малин.

Но не успел он поподробнее объяснить, что с ним произошло, как Чёрвен, стоявшая у лодочного сарая, крикнула:

- Малин, знаешь что? Держись от него подальше! Он ведь не человек, а всего- навсего лягушка!

В тот вечер Боцман снова улегся на своем коврике у кровати Чёрвен. И когда все пришли, как обычно, пожелать спокойной ночи самой младшей в семье, Чёрвен рассказала, почему исчез Музес и какой прохвост этот Вестерман.

- Он точь-в-точь как тот фараон египетский, - сказала Чёрвен. - Помнишь, Фредди?

- Музес? Куда ты спрятала своего Музеса? - захотели узнать Тедди с Фредди.

- Это секрет, - ответила Чёрвен.

Вот вам, засекреченные Тедди с Фредди. Не у вас одних секреты.

- Все тайна, - сказала Чёрвен. - И вам никогда, никогда не узнать, где спрятан Музес.

У Ниссе был озабоченный вид.

- Дело с Вестерманом надо как-нибудь уладить, - сказал он. Почесав Боцмана за ухом, он добавил: - А уж Боцман-то радешенек, что Музеса нет!

Свесившись с кровати, Чёрвен заглянула Боцману в глаза.

- Ну, песик мой паршивенький, - нежно сказала она, - давай спать!

Но, видимо, счастье было слишком велико, и Боцман потерял покой. Он то и дело просыпался, а часов около двенадцати ночи разбудил Чёрвен и попросился на улицу.

Сонная, она отворила ему дверь.

- Что с тобой, Боцман? - пробормотала она. Едва дотащившись до кровати, она тотчас заснула.

А Боцман ушел бродить этой июньской ночью, которая своим блеклым призрачным светом будоражит и людей и животных. Малин видела, и когда он вышел из дома, и когда два часа спустя возвращался обратно. Она стояла у калитки Столяровой усадьбы и прощалась с Петером. Порой такое прощание может длиться и два часа. Как уверял Петер, июньские ночи не располагают ко сну. Они ведь так коротки, а надо успеть столько сказать друг другу.

- Да, я встречал многих девушек, - рассказывал Петер, - и некоторые мне нравились. Но влюбляться всерьез так, чтобы ради любви пойти на смерть… такое случилось со мной только раз в жизни.

- Может, ты все еще любить ее? - спросила Малин.

- Конечно, я все еще люблю ее.

- И давно? - продолжала расспрашивать Малин; в голосе ее по слышалось разочарование и беспокойство.

- Дай-ка сосчитаю. - Взглянув на часы, Петер начал тихонько считать. - С тех пор прошло ровно десять дней, двенадцать часов и двадцать минут. Бац - и дело в шляпе. Если хочешь, можешь прочитать об этом в моем судовом журнале. Там написано: «Сегодня Петер встретил Малин». Больше там ничего не написано, да и не к чему.

Малин улыбнулась.

- Но раз все так быстро случилось, то, может, ненадолго. Бац… и конец!

Он серьезно посмотрел на нее.

- Малин, я верный парень, можешь на меня положиться!

- Ты верный? - переспросила Малин.

В этот миг издалека донесся приглушенный собачий лай, и Малин пробормотала:

- Что это с Боцманом?

Июньская ночь или не июньская, но нельзя же вечно торчать у калитки. Под конец ноги словно подкашиваются. Петер поцеловал Малин, и она медленно пошла к дому. А он все стоял, глядя ей вслед. Она обернулась.

- По-моему, ты "можешь дописать в своем судовом журнале: «Сего дня Малин встретила Петера».

И она скрылась в тени яблонь.

Июньские ночи не располагают ко сну - так уверяет Петер. Многие думают точно так же. Многие - те, кто не спят по ночам и бродят без сна. Но под конец все возвращаются домой. И Боцман возвращался домой как раз в тот момент, когда Малин в последний раз пожелала Петеру спокойной ночи. И лиса, живущая на янсоновом выгоне, тоже возвращалась домой в свою нору. И Сёдерман, которому плохо спится белыми ночами. Он ходил посмотреть своих овец и теперь тоже возвращался домой с Тутисен на руках.

И кое-кто еще вышел погулять и поскакать этой июньской ночью. Йокке… Ах, неужто Пелле не запер его как следует? Бедняга Йокке тоже разгуливал в ночи. Но назад он не вернулся.

ГОРЕ И РАДОСТЬ НЕРАЗЛУЧНЫ…

Горе и радость неразлучны. Бывает, что дни выпадают мрачные и печальные, а приходят они, когда их меньше всего ожидают.

На следующий день рано утром Сёдерман ввалился в лавку к Ниссе и Мэрте. Озабоченный и огорченный, он рассказал им печальные новости.

- Гуляю я, как обычно, и вдруг что слышу. Гавкает какая-то собака, а мои бяшки блеют, точно их режут. Подхожу я ближе и вижу, носятся они взад и вперед, будто кто за ними гонится. А когда я пришел на выгон, кого бы вы думали я встретил там? Боцмана! Он несся оттуда во всю прыть…

У Сёдермана был такой вид, будто он ждал, что от его слов разверзнется земля, но Ниссе недоумевающе смотрел на него.

- Вон что… а кто же тогда гонял овец?

- Ты что, не слыхал? Боцман! Дома у меня лежит Тутисен с прокушенной ножкой.

- Да, каких только глупостей не наслушаешься, просто уши вянут, - сказала Мэрта. - Но чтобы Боцман драл овец, так в это я ни. за что не поверю!

Ниссе покачал головой. Что можно ответить на такое несуразное обвинение?

Боцман - самый смирный пес на свете. Да, случая такого не было, чтобы он кого тронул. Поднеси к его носу кого хочешь - хоть ребенка, хоть котенка, хоть ягненка - никого не тронет! Чтобы Боцман травил овец - да никогда в жизни!

Но Сёдерман стоял на своем. Пришла купить картошку Адалин, а следом за ней - Вестерман. Он хотел поговорить с Ниссе о Музесе, но разговора не получилось.

- С таким же успехом это могла быть Кора, - сказал Ниссе при виде Вестермана.

На Сальткроке было всего две собаки - Кора и Боцман.

Но Вестерман стал злобно доказывать, что он, не в пример некоторым другим, держит свою собаку на цепи, и Малин пришлось засвидетельствовать, что это сущая правда. По крайней мере, Кора, как обычно, сидела у своей будки и тявкала, когда вчера, часов в одиннадцать вечера, они с Петером проходили мимо.

- И кроме того, - неохотно добавила Малин, - я видела, как Боцман гулял ночью, и как возвращался домой, я тоже видела. И слышала, как он лаял, да, припоминаю, я и в самом деле это слышала.

Сёдерман огорченно посмотрел на Ниссе. Невесело приходить с такими печальными вестями.

- Боцман, он же никогда голоса не подает, ты ведь знаешь, Ниссе. И ты ведь слыхал, что я сказал: я видел, как он выскочил прямо из овечьего стада.

Ниссе стиснул зубы.

- Если правда, что ты говоришь, то остается только одно. Мэрта заплакала, даже не пытаясь скрыть слез; она плакала горько и при всех. И со страхом думала еще об одном человечке, которого в самое сердце поразит эта весть. Как они расскажут обо всем Чёрвен?

Чёрвен не было дома. Она носилась по всему острову в поисках Йокке. Все дети помогали Пелле искать пропавшего кролика. Конечно, Юхан с Никласом, и Тедди с Фредди, и Чёрвен. Искали повсюду, но Йокке нигде не было. Пелле искал, обливаясь слезами и ненавидя самого себя. Почему вчера вечером он не задвинул как следует задвижку, зачем он поторопился? Этого нельзя делать, когда у тебя есть кролик. Пелле плакал. Бедный Йокке, неужели он никогда не вернется?

Под конец они нашли Йокке. Первой увидела его Тедди. Узнав в истерзанном крольчонке, безжизненно лежавшем у канавы под кустом можжевельника неподалеку от овечьего загона, Йокке, она закричала:

- Нет! Нет! Не может быть!

Кто-то появился за ее спиной. Повернув голову, она увидела Пелле. И пронзительно крикнула:

- Пелле, не подходи!

Но было поздно, Пелле уже все видел.

Он увидел своего кролика.

А потом они окружили его, не в силах ему ничем помочь. Никому из них не приходилось еще близко сталкиваться с большим горем, и они не знали, как вести себя, когда у человека такое выражение лица, как у Пелле.

Юхан заплакал.

- Побегу за папой, - пробормотал он и помчался со всех ног. Когда Мелькер увидел Пелле, и у него на глазах навернулись слезы.

- Бедный мой мальчуган, - только и сказал он.

Взяв Пелле на руки, он понес его домой в Столярову усадьбу к Малин. Пелле не плакал; съежившись в комочек и закрыв глаза, он уткнулся лицом в отцовское плечо. Он не хотел больше ничего видеть на свете.

«Не успел свой век прожить, поминай как звали…» Йокке, его кролик, единственный зверюшка, который у него был, почему именно он должен был погибнуть? Пелле лежал ничком в своей кровати, зарывшись головой в подушку. Под конец он тихо и жалобно заплакал: его плач резанул Малин по самому сердцу. Она сидела рядом с Пелле, также сознавая свое бессилие. Этот бедный малыш, лежавший на кровати, такой худенький и хрупкий, такой маленький для такого большого горя, был ей дороже всех на свете. Ужасно, что ничего нельзя сделать, нельзя хотя бы немножко облегчить его горе. Она погладила его по волосам и стала объяснять ему, почему это невозможно.

- Видишь ли, в жизни иногда приходится тяжело. Даже маленьким детям. Даже такой малыш, как ты, должен испытать и перебороть горе, и перебороть его тебе нужно самому.

Пелле сел в кровати; лицо у него было бледное, глаза мокрые от слез. Обхватив руками шею Малин, он крепко прижался к ней и хрипло сказал:

- Малин, поклянись мне, что ты не умрешь, пока я не вырасту.

И Малин обещала, она торжественно поклялась ему, что попытается это сделать. А потом сказала, желая утешить его:

- Мы купим тебе нового кролика, Пелле. Но мальчик покачал головой.

- Я никогда не захочу никакого другого кролика, кроме Йокке!

И еще один малыш на острове плакал, но не тихо и безмолвно, как Пелле, а громко и бурно, так что было слышно далеко вокруг.

- Вранье! - кричала Чёрвен. - Все вранье!

Она набросилась с кулачками на отца за то, что он ей это сказал.

Он не смел, не смел говорить такие страшные слова… что Боцман… нет, ни за что на свете! Укусил Тутисен и задрал насмерть Йокке - так сказал папа. Никогда, никогда, никогда в жизни! Бедняга Боцман! Надо взять его и убежать вместе с ним далеко-далеко и никогда не возвращаться обратно. Но прежде она наставит шишек всякому, кто осмелится сказать такое…

В бешенстве сбросила она с ног башмаки и огляделась вокруг, ища, кому бы запустить их в голову… не папе… кому-нибудь… кому-нибудь другому. Но никого подходящего поблизости не было, и она с криком саданула башмаками о стенку.

- Я вам покажу! Я вам покажу! - дико кричала Чёрвен.

Она совершенно обезумела. Но, увидев, что папа посадил Боцмана на цепь у крыльца, она стала приставать к отцу.

- По-твоему, его уже нельзя с цепи спускать? Ниссе вздохнул.

- Чёрвен, бедная моя малышка, - сказал он, опускаясь перед ней на корточки, как делал всегда, когда хотел заставить ее выслушать его хорошенько.

- Чёрвен, я должен сказать тебе такое, что тебя страшно огорчит. Чёрвен разрыдалась пуще прежнего.

- Я уже совсем огорчена.

Ниссе снова вздохнул.

- Я знаю… и мне тоже тяжело. Но видишь ли, Чёрвен, такой собаке, которая кусает ягнят и задирает насмерть кроликов, дольше жить нельзя.

Чёрвен молча посмотрела на него. Сначала она будто не расслышала или не поняла, что сказал отец, но потом вдруг с жалобным криком отскочила от него.

Она бросилась на кровать и, спрятав голову в подушку, пережила самый долгий и самый горький день в своей жизни.

Тедди и Фредди ходили по дому с глазами, опухшими от слез; они горевали не меньше Чёрвен. Но когда они увидели, как она неподвижно лежит на кровати, у них сжалось сердце. Бедная Чёрвен! Все-таки ей тяжелее, чем всем. Они сели рядом с ней, пытаясь отвлечь ее разговором и облегчить ее горе. Но она будто не слышала их, и они добились от нее только одного слова:

- Уйдите!

Они ушли со слезами на глазах. Мэрта и Ниссе также пытались поговорить с ней, но и они не получили ответа. Время шло. Чёрвен молча и неподвижно лежала в кровати. Мэрта то и дело приоткрывала дверь в ее комнату, но лишь легкие всхлипывания прерывали тишину.

- У меня больше нет сил, - под конец не выдержала Мэрта. - Пойдем, Ниссе, попробуем еще раз ее успокоить.

И они попробовали. Они испробовали все, что подсказывали им любовь и отчаяние.

- Чёрвен, доченька, - говорила Мэрта, - почему бы тебе не по ехать в город, к бабушке? Хочешь?

В ответ лишь короткое без слов всхлипывание.

- А что, если мы купим тебе велосипед? - спросил Ниссе. - Хочешь?

Снова всхлипывание и больше ничего.

- Чёрвен, неужто тебе так ничего и не хочется? - упавшим голосом спросила Мэрта.

- Хочется, - буркнула Чёрвен, - хочу умереть.

Внезапным рывком она уселась в постели, и из нее вдруг хлынул поток слов.

- Это я, я во всем виновата. Я не заботилась о Боцмане. Я все только с Музесом возилась.

Она уже все обдумала, обдумала в страшном отчаянии. Это должно было случиться. Это она во всем виновата. Боцман никогда раньше никому не причинял зла. И если правда, что он укусил Тутисен и задрал Йокке, то только потому, что Боцману самому стало совсем плохо, и ему было наплевать на все…

- Это я виновата, - всхлипывала Чёрвен. - Застрелите лучше меня, а не Боцмана.

Она снова уткнулась в подушку. На какой-то миг ей вспомнился Музес в сарае у Мертвого залива, но казалось, он жил где-то совсем в другом мире, и она не в силах была думать о нем. У нее осталась одна забота: Боцман. С невыносимой тоской думала она о нем. Он сидит на цепи у крыльца, скоро папа возьмет ружье и пойдет с ним в лес.

- Приведи сюда Боцмана, - буркнула она из подушки. У Ниссе был несчастный вид.

- Чёрвен, доченька, может, лучше тебе не видеть Боцмана?

- Приведи сюда Боцмана, - взревела Чёрвен.

Тедди привела собаку, и Чёрвен выгнала всех из своей комнаты.

- Хочу побыть с ним одна.

Оставшись наедине со своей собакой, она бросилась к ней на шею и запричитала:

- Прости меня, Боцман, прости меня, прости!

Он смотрел на нее своими навеки преданными глазами и, верно, думал:

«Ах ты, оса ты этакая, не возьму в толк, что здесь происходит. Но не будь так печальна, я не хочу этого».

Обхватив его огромную голову руками, она смотрела ему в глаза, пытаясь найти ответ на все необъяснимое и страшное.

- Это неправда! Ох, Боцман, если бы ты умел говорить, ты бы все им рассказал.

Да, если бы Боцман умел говорить! Если бы умел!

А бедный Музес, запертый в лодочном сарае на берегу Мертвого залива! Вспомнил ли кто-нибудь о нем? Да! О нем позаботилась Стина. Она тоже плакала: из-за Тутисен, из-за Йокке и из-за Боцмана; все плакали сегодня на Сальткроке. Но дедушка сказал, что Тутисен скоро снова выздоровеет, и не умирать же Музесу в самом деле с голоду, даже если стряслось столько бед.

- Пелле с Чёрвен знай себе только лежат да плачут, все плачут и плачут. Так что придется мне подумать о Музесе, - сказала Стина. - Дай мне салаки, дедушка!

Положив салаку в корзинку, она пустилась в путь. А Сёдерман продолжал заниматься своими делами. Тут к нему явился Вестерман. Он метал громы и молнии на Ниссе Гранквиста за то, что тот посмел заподозрить Кору в случившемся.

- Взводить напраслину па мою собаку! - сердито жаловался он Сёдерману.

После истории в лавке у него пропало желание спорить с Ниссе о том, кто хозяин тюлененка, а кто - нет. Теперь оставалось одно: без лишних разговоров забрать Музеса и надежно припрятать его до встречи с этим молокососом, который торгует тюленями. Но где этот паршивый тюлень? В пруду его мет, и нигде его нет, хотя Вестерман все утро проискал его.

- Не знаешь, где сосунки держат тюленя? - спросил он Сёдермана. Сёдерман покачал головой.

- Исчезнуть он не мог. Здесь только что была Стина и взяла для него салаку.

Не успел Сёдерман вымолвить эти слова, как тут же вспомнил, о чем болтала Стина. Вестерман задумал отнять тюленя у малышей и продать его.

- На кой тебе сдался тюлень? - сказал Сёдерман. - Ни стыда, ни совести, видно, у тебя нет.

Вестерман выругался и ушел. Он чувствовал себя одураченным и был зол на всех на свете: на этих сосунков, на Ниссе Гранквиста и на Сёдермана, на весь остров. Пропади она пропадом, эта Сальткрока! Он направился было домой, как вдруг увидел впереди себя на дороге Стину с корзинкой в руках. Ободрившись и прибавив шагу, он нагнал ее.

- Куда это собралась, малышка Стина? - вкрадчиво спросил он, сообразив, что без хитрости тут не обойтись.

Стина улыбнулась ему своей милой, беззубой улыбкой.

- Ха, ха, ты спрашиваешь, точь-в-точь как серый волк. Вестерман ничего не понял.

- Серый волк… какой волк?

- Ты что, не знаешь про Волка и Красную Шапочку?.. Хочешь послушать эту сказку?

Вестерману не хотелось слушать ни эту сказку, ни какую другую. Но тут уж ничего не попишешь. Стина была самая упрямая из всех сказочниц на Сальткроке, и Вестерману пришлось выслушать сказку о Красной Шапочке до самого конца. Лишь тогда ему удалось вставить слово.

- Кому эта салака? - спросил он.

- Му… - начала было Стина, но тут же смолкла, вспомнив, с кем говорит.

Но Вестерман стоял на своем.

- Кому, ты сказала?

- Бабушке, - решительно заявила Стина, а лотом, усмехнувшись, добавила: - «Какой у тебя громадный рот, бабушка», - сказала Красная Шапочка. «Это чтоб побольше съесть салаки, внученька», - прорычала бабушка. Ха, ха, ха! Ну, что скажешь на это, Вестерман?

И, улыбнувшись ему своей самой щербатой в мире, плутовской улыбкой, бросилась наутек.

Но все же Стина была не менее простодушна, чем Красная Шапочка, которая показала волку дорогу к бабушкиной хижине. Беззаботная Стина прямехонько направилась к Мертвому заливу, даже ни разу не обернувшись. Сделай она это хоть раз, быть может, она бы заметила краем глаза Вестермана, который крался за ней по пятам. Но ему вовсе незачем было таиться. Большей разини, чем Стина, на свете не было, а теперь она к тому же торопилась к Музесу.

Музес закричал и зашипел на нее, когда она проскользнула в дверь, но, получив свою салаку, тотчас смолк. Усевшись рядом с ним, Стина гладила его, пока он ел.

- Удивляешься, что я пришла одна? - спросила она Музеса. - Но я не скажу, а то ты загорюешь.

Горевать? Разве он не горевал? Музесу не нравился этот лодочный сарай, и ему не хотелось быть одному. Но теперь явилась Стина, и ее ни за что нельзя было отпускать. Он хорошо знал, как заставить ее остаться. Покончив с салакой, Музес решительно взобрался на колени к Стине и там успокоился. Когда же она попыталась спихнуть его вниз, он сердито зашипел на нее. И не пытайся! Раз уж он должен торчать в этом сарае, так пусть и она сидит вместе с ним. У Стины затекли ноги, и она забеспокоилась. Кто его знает, этого Музеса, сколько ему вздумается просидеть у нее на коленях? Может, до самого праздника летнего солнцестояния? Тогда они оба умрут с голода: она и Музес; от этой мысли ей стало неуютно, и она попросила умоляющим голосом:

- Музес, миленький, слезь, пожалуйста!

Но Музес не желал слезать. Она еще раз попыталась его спихнуть, но он только шипел на нее.

Тут она увидела, что на дне корзинки лежит еще одна салака. Это ее выручило. Вытащив салаку из корзинки, она подняла ее высоко над головой, чтобы Музес не смог дотянуться. А потом что было силы швырнула ее в дальний угол. Туда-то и пополз Музес и с жадностью накинулся на салаку. Он завопил от злости, когда, вернувшись назад, обнаружил, что больше нет никаких Стининых колен, на которые можно было бы взобраться.

- Эй, привет! Привет, Музес! - закричала Стина, хлопнув дверью. Она заложила дверь на защелку и ушла, вполне довольная собой.

Она не смотрела ни направо, ни налево и не видела Вестермана, притаившегося в проулке между сараями.

Но даже если Стина и была простодушна, как Красная Шапочка… все же какое счастье, что она притащила салаку Музесу именно в это время! И как здорово, что он столько времени просидел у неё на коленях, и что обратно она проходила мимо овечьего загона именно в то время. А иначе не видать бы ей рыскавшей там лисы. Большущей, голодной лисы, которой не довелось ночью полакомиться ни молодой бараниной, ни крольчатиной, потому что какой-то бешеный пес прогнал ее назад в нору.

Нынче она была голоднее обычного и собиралась было утолить голод молоденьким ягненком, но тут откуда ни возьмись появился этот человеческий детеныш, да еще из самых вредных, и поднял крик на всю округу. Детеныш перепугал лису насмерть и, юркнув в страхе сквозь дыру в изгороди на дорогу, она тут же скрылась меж елей на лесной опушке. Как пылающий рыжий сполох, метнулась она прямо у ног дедушки Сёдермана. Он шел посмотреть, не натворил ли Боцман еще каких бед на овечьем выгоне, кроме тех, которые старик заметил еще ночью. Увидев мелькнувшую с быстротою молнии лису, Сёдерман остановился как вкопанный.

- Лиса! - вопила Стина. - Дедушка, ты видел лису?

- Еще бы не видел, - ответил Сёдерман. - Ну и бестия! Такой здоровенной лисы я в жизни своей не видывал. Вон какая пройдоха рыщет среди моих ягнят.

- А ты ходишь и ябедничаешь на Боцмана, - укоризненно сказала Стина.

- Да, а я хожу и ябедничаю на Боцмана, - почесав в затылке, сказал Стинин дедушка. Он был стар и соображал туговато. Как же все это получилось? Он видел Боцмана ночью. И никогда раньше ему не доводилось слышать, чтоб лиса посмела напасть на овечье стадо. Но стало быть, нашлась на свете одна, другая такая бестия. А может, лиса в сговоре с Боцманом, может, они помогали друг другу травить овец?.. Нет, такого быть не может! Внезапно Сёдермана осенило: лиса гналась ночью за Тутисен, а Боцман гнался за лисой. Боцман защитил его ягнят, вот что он сделал, а вместо благодарности Сёдерман наябедничал на него, и теперь… ох-хо-хо-хо! Сёдерман заторопился.

- Оставайся здесь, - велел он Стине, - и кричи, коли заметишь лису.

Самому ему надо к Ниссе, и поскорее! Он побежал, старик Сёдерман, не бегавший уже много лет. До лавки он добежал, еле переводя дух.

- Ниссе, ты дома? - встревоженно крикнул он. На крыльцо вышла заплаканная Мэрта.

- Нет, Ниссе ушел с Боцманом в лес, - сказала она, и, закрыв лицо руками, убежала в дом.

- Ох-хо-хо-хо! - Сёдерман стоял, словно оглушенный ударом молота, а потом снова пустился бежать. Он охал и стонал, но все равно бежал; скоро он совсем выбился из сил. Как быть? Он должен бежать из последних сил, он должен догнать Ниссе, он не смеет опоздать.

- Где ты, Ниссе?! - кричал он. - Где ты? Не стреляй!.

День выдался безветренный, и в лесу стояла глубокая тишина. Вдалеке прокуковала кукушка и смолкла. Сёдерман слышал на бегу только свое прерывистое дыхание и свои встревоженные окрики.

- Где ты, Ниссе? Не стреляй!

Ответа не было. Ели и сосны молчали. Сёдерман все бежал и бежал без передышки. Внезапно раздался выстрел… О, как гулко разнеслось по лесу эхо! Сёдерман остановился, схватившись за сердце. Слишком поздно, все кончено. Ох-хо-хо-хо! Никогда больше не сможет он взглянуть Чёрвен в глаза. Вот злосчастный день, вот беда! Сёдерман неподвижно застыл на месте, зажмурившись. Внезапно он услыхал чьи- то шаги и открыл глаза. С ружьем на плече шел Ниссе, а рядом с ним… У Сёдермана отвисла челюсть. Рядом с Ниссе трусил Боцман.

- Это не ты… стрелял? - запинаясь, спросил Сёдерман. Во взгляде Ниссе сквозило отчаяние.

- Боже, помоги мне! Я не могу, Сёдерман, не могу! Хочу попросить Янсона, он нынче охотится за морскими чайками. Это он и стрелял.

Горе и радость неразлучны, и порой все может мигом измениться. Для этого нужно только, чтобы запыхавшийся старик со слезами на глазах рассказал о лисе, рыскающей в его овечьем загоне.

Ниссе обнял Седермана.

- Никто, ни один человек так меня в жизни не радовал, как ты, Сёдерман!

Никто, ни один человек не возвращался такой радостный из лесу со своей собакой, как Ниссе Гранквист с Боцманом. И хотя он был рад и счастлив, ночью он не уснет, он будет вспоминать тот трудный час в лесу. Все время он будет вспоминать глаза Боцмана, когда тот сидел рядом с большим валуном меж елями, ожидая выстрела. Боцман знал, что его ожидало, и смотрел на Ниссе покорно, преданно и печально. Воспоминание об этом взгляде не даст Ниссе заснуть этой ночью. Но сейчас он рад, и он зовет Чёрвен.

- Иди сюда, Чёрвен! Иди сюда, оса этакая! У меня для тебя хорошие вести!