Все божьи дети могут танцевать

Ёсия проснулся с жуткого бодуна. Силился продрать оба глаза, но открылся лишь один. Правое веко не слушалось. Такое ощущение, будто за ночь во рту разболелись все зубы. Из гнилых корней сочится болезнетворная слюна и растворяет мозжечок. Оставь как есть - мозги вскоре исчезнут, и думать станет нечем. Раз так, нечего и делать, - вместе с тем пронеслось в голове. Вот бы поспать еще, но Ёсия прекрасно понимал, что уснуть уже не сможет. Какой тут сон, если ему так хреново.

Он бросил было взгляд на будильник у изголовья, но тот куда‑то подевался. Часов на своем месте не оказалось. Очков тоже. Пожалуй, запустил ими куда‑нибудь… машинально. И прежде такое случалось.

Он понимал, что нужно вставать, но стоило приподнять верхнюю часть тела, как в голове помутнело, и Ёсия снова рухнул на подушку. По окрестностям колесила машина торговца шестами для белья. Можно было сдать старые шесты и заменить их на новенькие. Голос из репродуктора уверял, что цена их за последние двадцать лет не изменилась. Четкий протяжный голос мужчины средних лет. От одного этого голоса Ёсии стало плохо, как от морской качки. Но чтоб блевать, одной тошноты недостаточно.

Один его товарищ в такие минуты жуткого бодуна смотрел утренние программы. Стоило услышать пронзительный визг телевизионного «охотника на ведьм», вешающего о богеме, как выворачивало все, что оставалось с вечера.

Однако в то утро Ёсия был не в силах дотянуться до телевизора. Он еле дышал. Где‑то в глубине зрачков прозрачный свет упрямо смешивался с белым дымом. Перспектива была на удивление плоской. Кажется, это смерть, - пронеслась мысль. В любом случае, повторять опыт не хотелось. Лучше умереть прямо сейчас. «Только об одном прошу: не дай мне бог испытать такое еще раз». Помянув бога, Ёсия вспомнил о матери. Хотелось пить. Он позвал было ее, но сразу понял, что дома больше никого. Мать три дня назад уехала в Кансай с другими верующими. Какие все‑таки люди разные, подумал он. Мать - добровольный прислужник бога, сын - в сверхтяжелом бодуне. Он не мог подняться. Правый глаз по‑прежнему не открывается. «С кем это я так набрался? Не‑по‑мню». Попробовал, но мозг будто окаменел. «Ладно, вспомню потом».

Пожалуй, еще утро. Но яркие лучи солнца, бившие сквозь шели в шторах, ясно давали понять, что дело идет к полудню. Он работал в издательстве, и на незначительные опоздания даже таких молодых работников, как он, смотрели сквозь пальцы. Достаточно отработать вечером, лишь бы дело двигалось. Тем не менее выход на работу после обеда начальник с рук не спустит - выскажет все, что думает. В принципе, можно и мимо ушей пропустить, вот только не хотелось, чтобы как‑то слразилось на одном знакомом верующем, который пристроил его на эту работу.

В конечном итоге, из дому Ёсия вышел почти в час. В другой бы день придумал уважительную причину и остался болеть дома, но сегодня как назло следовало подготовить и отпечатать один документ, хранившийся на дискете. И перепоручить это кому‑то другому нельзя.

Они с матерью жили в районе Асагая, поэтому Ёсия доехал по Центральной линии до станции Йоцуя, там пересел на линию Маруноучи, оттуда добрался до Касумигасэки, где еще раз пересел на линию Хибия и вышел на станции Камия‑чё. На ватных ногах взбирался и спускался он по многочисленным лестницам. Издательство располагалось недалеко от станции. Издавало оно туристические путеводители по загранице.

В пол‑одиннадцатого вечера, по дороге домой, пересаживаясь на станции Касумигасзки, он увидел человека без мочки уха. На вид было человеку за пятьдесят, волосы седоватые. Высокий, без очков, в старомодном твидовом пальто и с кожаным портфелем в правой руке. Он медленно шагал от платформы линии Хибия к платформе линии Чиёда, словно о чем‑то размышлял. И Ёсия не задумываясь пошел за ним следом. А когда очнулся - в горле стоял сухой ком.

Матери Ёсии было сорок три, но выглядела она на тридцать с небольшим. Лицо правильное, очень опрятная. Пуританское питание и гимнастические нагрузки по утрам и вечерам помогали ей сохранять прекрасную фигуру, хорошую кожу. К тому же их с сыном разделяли какие‑то восемнадцать лет, из‑за чего ее часто принимали за старшую сестру.

Вдобавок ко всему, она с трудом ошущала себя матерью. Может, просто была эксцентричной особой. И даже когда Ёсия перешел в среднюю школу и у него начало пробуждаться сексуальное влечение, она продолжала ходить по дому в неглиже, а то и совсем голой. Одно только - спальни у них были раздельные, но когда матери по ночам становилось одиноко, она приходила в его комнату, не утруждая себя даже что‑нибудь накинуть, забиралась к нему в постель и засыпала, обвив его тело руками, словно кошку или собаку.

Он понимал, что в мыслях матери не было каких‑либо намерений, но легче от этого не становилось. А до нее, видимо, не доходило, что сын при этом возбуждается и вынужден спать в неудобной, неестественной позе.

Ёсия боялся скатиться до фатальных отношений с матерью и не прекращал искать себе такую подругу, которая безропотно улеглась бы с ним в постель. Поскольку такая никогда не находилась, он время от времени мастурбировал. Уже в старших классах на заработанные по вечерам деньги посещал неприличные заведения. Сам Ёсия расценивал свои действия даже не как способ сбросить излишнее сексуальное напряжение, а наоборот - как нечто возникшее из страха.

Ему следовало покинуть дом и начать жить самостоятельно. Ёсия долго думал об этом: и поступив в институт, и устроившись на работу. Но даже сейчас, в двадцать пять, так и не решился. Одна из причин - он не знал, что может натворить мать, останься она в одиночестве. Он и так много лет тратил массу сил и энергии на то, чтобы не дать осуществиться ее саморазрушительным (хоть и благонамеренным) планам.

Заяви он внезапно матери, что уходит из дому, с нею случится истерика. Ведь она до сих пор ни разу не задумывалась о том, что Ёсия будет жить отдельно. В тринадцать лет он заявил, что перестал верить в Бога. Ёсия прекрасно помнил, как сильно горевала мать, как все вокруг нее начало рушиться. Полмесяца она почти ничего не ела и не разговаривала, не мылась и не расчесывалась, даже не меняла нижнее белье. Не следила за собой при месячных. Он впервые в жизни видел мать такой грязной и вонючей. И ему становилось больно лишь от одной мысли, что когда‑нибудь такое может повториться.

Отца у Ёсии нет. С самого рождения у него есть только мать.

С детства он только и слышал от нее:

- Твой отец - Всевышний. - (Так они называли своего Бога.) - А место Всевышнего - на Небесах. С нами Он жить не может. Но Всевышний - то есть, твой Отец - всегда следит за тобой и оберегает.

То же говорил ему и опекун по фамилии Табата, который с младенчества наставлял его на путь истинный.

- Положим, нет у тебя в этом мире отца. Найдутся злые языки, которые будут тебя за это попрекать. Но, к сожалению, в этом мире у многих людей глаза затуманены, и они не видят истинного положения вещей. Но твой всевышний Отец - сам мир. И ты живешь, целиком окруженный его любовью. Гордись этим и живи, как подобает.

- Но Бог - он ведь один на всех? - спрашивал едва поступивший в школу Ёсия. - А отцы у всех разные, так?

- Знаешь, Ёсия, твой Отец рано или поздно перед тобой предстанет. Неожиданно, в совершенно непредсказуемом месте, но ты с ним встретишься. Однако если ты будешь сомневаться или хуже того - бросишь веру, - он обидится и тогда пиши пропало. Понял?

- Понял.

- Не забудешь мои слова?

- Не забуду, Табата‑сан.

Хотя если честно, Ёсия серьезно его слова не воспринял. Почему? Он не ощушал себя каким‑то особенным «дитём Божьим». С какой стороны ни посмотри - обычный мальчишка. Даже наоборот, хуже обычного: ничего примечательного, сплошные оплошности. К тринадцати годам его успеваемость была не на высоте, в спорте - никаких надежд. Бегал медленно, еле держался на ногах, к тому же зрение подкачало и руки не из того места росли. Оказываясь на бейсбольном поле, не мог поймать мяч. Товарищи по команде ворчали, наблюдавшие за игрой девчонки - хихикали.

Перед сном он молился своему отцу - Богу. «Я крепко пронесу в своем сердце веру до конца дней своих, а Ты сделай так, чтобы я мог ловить мячи. Только и всего. Больше мне (сейчас, по крайней мере) ничего не нужно. Если мой отец и вправду Бог, Он должен услышать такую мелочь». Однако надежды не сбывались. И мяч продолжал выпадать из его бейсбольной перчатки.

- Ёсия, это вызов Всевышнему, - категорически говорил Табата. - То, что ты молишься, - совсем не плохо, но молиться нужно за нечто большее. Молиться за что‑то конкретное, имеющее предел, - никуда не годится.

Когда Ёсии исполнилось семнадцать, мать поведала секрет его рождения - или что‑то вроде этого.

- Тебе уже пора об этом знать, - начала она. - В молодости я жила в полном мраке. В душе царил хаос, как в первобытном море. Мрачные тучи скрывали истинный свет. К тому времени я имела опыт сношений с мужчинами без любви. Ты же знаешь смысл слова «сношение »?

- Знаю, - ответил Ёсия.

Когда речь шла о сексе, мать порой употребляла устаревшие слова. А он к тому времени уже «имел опыт сношения без любви » с несколькими девицами.

Мать продолжала:

- Первый раз я забеременела во втором классе старшей школы[7]. Тогда я не придала этому большого значения. Пошла в больницу, которую посоветовал один мой знакомый, и сделала аборт. Гинеколог был молодым и любезным человеком, после операции прочитал мне лекцию о предохранении. Говорил, что аборт вреден как для тела, так и для души, к тому же не исключается заражение венерическими заболеваниями. И выдал мне пачку новеньких презервативов, сказав, чтобы я ими непременно пользовалась. Я ему объясняла, что всегда ими пользуюсь, на что он ответил: значит, кто‑то неправильно их надевал. Никто, как ни странно, толком ими пользоваться не умеет. Но я же не дура. Всегда была начеку, всегда предохранялась. Едва разденусь - и сразу мужчине презерватив надеваю сама. Им доверять нельзя. Ты же знаешь про презервативы?

- Знаю, - ответил Ёсия.

- Через два месяца я опять забеременела, хотя была осторожна вдвойне. Но при этом все повторилось. Даже не верится. Делать было нечего, и я пошла к тому же врачу. Тот посмотрел на меня и сказал: ведь только что предупредил. О чем только вы думаете? А я в слезах объясняла ему, как старалась предохраняться во время сношений. Но он не поверил мне и лишь обругал: дескать, пользовалась бы презервативами, такого бы не произошло. - Мать посмотрела на сына и продолжала: - Это долгая история. В конечном итоге, где‑то через полгода я, к своему удивлению, начала сношаться с этим врачом. Было ему тогда лет тридцать, молодой, неженатый. Беседовать с ним было скучно, но человек порядочный и честный. Одна особенность - у него не было правой мочки уха, в детстве собака откусила. Шагал он себе, а тут выскакивает невиданная черная собака огромных размеров. Вот и откусила ему ухо. «Хорошо, что одну мочку, - говорил он сам. - И без мочки можно жить. Вот без носа было бы хуже». И я не могла с ним не согласиться.

- Я встречалась с ним и постепенно смогла вернуть саму себя. С ним я не думала ни о чем постороннем. Мне нравилась его половинка уха. Работал он очень много, а в постели рассказывал мне о способах предохранения. Когда и как надевать презерватив, когда и как снимать. Ну просто идеальная защита от беременности, однако несмотря на это я опять забеременела.

Мать пошла к любовнику‑врачу и все рассказала. Тот сделал необходимые анализы и подтвердил беременность. Но признавать себя отцом ребенка отказался, сказал, что как специалист предпринимал стопроцентные мерь, по предотвращению беременности. И обвинил мать в том, что она сношалась с другими мужчинами.

- Меня его слова сильно обидели. Меня аж затрясло всю. Ты же знаешь, как я обижаюсь?

- Знаю.

- Пока я встречалась с ним, у меня не было никаких сношений с другими мужчинами. А он при этом считал меня распутной девкой. Больше я с ним не виделась. И аборт делать не стала. Думала прямо там взять и умереть. Если бы меня не подобрал господин Табата, наверняка уселась бы на паром да сиганула в море. Умирать мне тогда было не страшно. Не стань меня тогда, не было бы и тебя сейчас. Но господин Табата вернул меня на путь истинный и тем спас. Наконец‑то я увидела проблеск света. И с помощью других верующих родила тебя на свет Божий.

После встречи с матерью господин Табата сказал:

- Каждый раз ты беременела, несмотря на все меры предосторожности. Причем три раза кряду. Считаешь это случайность? Я - нет. Три - число откровения Всевышнего. Иными словами, Оодзаки‑сан, Бог требует от вас завести ребенка. И это ребенок не кого попало, а пребывающего на Небесах Всевышнего. Давайте назовем мальчика Ёсия[8].

Как и предсказывал Табата, родился мальчик. Назвали его Ёсия. Мать не познала больше ни одного мужчины и стала жить в служении Господу.

- Выходит, - робко вымолвил Ёсия, - мой биологический отец - тот врач‑гинеколог?

- Да нет же! Тот предохранялся идеально. Как и говорил господин Табата, твой отец - Всевышний. Ты появился на свет не после сношения плоти, а по воле Всевышнего, - отрезала мать, сверкнув глазами на сына.

Казалось, она верила в это всей душой. Но Ёсия не сомневался: его отец - врач‑гинеколог. Видимо, что‑то было не в порядке с презервативом. Что тут еще можно предположить?

- И что, врач знает о моем рождении?

- Думаю, что нет, - ответила мать. - Откуда ему знать, если мы с тех пор больше не виделись?

Мужчина сел в метро на линии Чиёда в сторону Абико[9]. Ёсия запрыгнул вслед за ним в тот же вагон. В одиннадцатом часу вечера в метро довольно пустынно. Мужчина сел, вынул из портфеля журнал. Открыл заложенную страницу. Ёсии показалось, что журнал - какой‑то специальный. Он уселся напротив и развернул газету, делая вид, будто читает. Мужчина был худощавый, лицо точеное, серьезное. «Похож на врача», - подумал Ёсия. Возраст примерно тот, а самое главное - у него нет мочки правого уха. Выглядит так, будто действительно след от укуса собаки.

Этот человек - мой биологический отец, - интуитивно почувствовал Ёсия. Но он не знает, что в мире есть я. И даже если я сейчас сообщу ему это, вряд ли он мне поверит. Он же убежден, что предохранялся идеально.

Поезд проехал станцию Син‑Очяно‑мидзу, миновал Сэндаги, Мачия и вскоре выехал на поверхность. На каждой остановке пассажиров становилось все меньше. Но мужчина читал журнал, не глядя по сторонам. Он не собирался вставать. Ёсия изредка бросал на него пытливый взгляд и читал, сам того не желая, вечерний выпуск газеты. И между делом припоминал события прошлой ночи. Он со своим близким другом по университету и двумя его знакомыми подружками решил выпить на Роппонги. Как все вместе перебрались затем в дискотеку он помнил, точнее - этот факт воскрес в его памяти. «Ну и как я поступил с девчонкой? Нет, кажется, ничего не было. Так надраться - не до сношений ».

Раздел новостей вечерней газеты по‑прежнему пестрел статьями о землетрясении. Мать вместе с другими верующими остановилась в офисе одной религиозной организации. Они каждое утро набивали рюкзаки товарами первой необходимости и ехали, докуда шла электричка. Затем шли пешком по усыпанному обломками шоссе до Кобэ. Там раздавали людям то, что приносили с собой. Разговаривая с сыном по телефону, мать говорила, сколько весит рюкзак - бывало по пятнадцать килограммов. Ёсии казалось, что от увлеченно читающего напротив мужчины то место отделяют триллионы световых лет.

Пока Ёсия учился в начальной школе, он раз в неделю ходил с матерью на проповеди. В этой организации у нее получалось проповедовать лучше других. Красивая, молодая, судя по всему, хорошо образованная (что было правдой), к людям она относилась дружелюбно. Ну и держала за руку маленького мальчика. Люди просто теряли бдительность. Они не питали интереса к религии, но выслушать ее соглашались. Мать надевала скромный, однако лестный для ее фигуры костюм и ходила по домам, распространяла религиозные буклеты и ненавязчиво, с улыбкой на лице рассказывала, какое это счастье - иметь веру. Предлагала непременно обращаться, если возникнут какие‑либо проблемы.

- Мы ничего не навязываем. Мы только отдаем, - пылко уверяла она с блеском в глазах. - Моя дуща прежде металась в потемках, но с помощью этого учения я спаслась. Этот малыш находился у меня в животе, а я решила броситься с ним в море и умереть. Но Всевышний протянул мне руку с небес, и сейчас я живу в сиянии вместе с сыном и Всевышним.

Ёсии было не в тягость ходить по незнакомым домам, держась за материнскую руку. В такие минуты мать была как никогда нежна, а ее рука - тепла. Нередко их прогоняли, не желая ничего слышать. Поэтому они радовались любому доброму слову и очень гордились, когда получали новоиспеченного верующего. При этом Ёсия думал: «Ну, теперь‑то отец‑Боженька точно хоть немного, но признает меня».

Однако перейдя в среднюю школу, он отказался от веры. В нем проснулся эгоизм, он уже не мог принимать несовместимые с общественным мнением жесткие заповеди организации. Однако не только это. Главным образом отдалила его от веры безграничная холодность со стороны Родителя. На душе было темно и тяжко, на сердце - камень. Мать очень жалела о решении сына, но Ёсия оставался непоколебим.

Мужчина сунул журнал в портфель, встал и направился к двери на последней станции перед префектурой Чиба. Ёсия вышел следом. Мужчина вынул из кармана проездной билет и миновал турникет. Ёсия остановился -следовало доплатить в специальном автомате. Он едва не опоздал, когда мужчина усаживался в такси на стоянке. Ёсия прыгнул в следующую машину и достал из бумажника новенькую купюру в десять тысяч иен.

- Вон за тем такси.

Водитель подозрительно глянул на Ёсия, затем на купюру.

- Со мной ничего не будет? Это не криминал?

- Ничего страшного, - успокоил Ёсия. - Обычная слежка.

Водитель молча взял купюру и надавил на газ.

- Но и по счетчику заплатите. Я его уже включил.

Две машины пронеслись вдоль опущенных жалюзи торгового квартала, миновали несколько пустырей, оставили позади больницу со светящимися окнами и мелко размеченные участки под дешевое строительство. Движения на дороге почти не было, поэтому преследовать было легко, и на приключение это не тянуло. Водитель увлекся: то отставал, то сокращал дистанцию.

- Расследуете измену?

- Нет, что‑то вроде охоты за мозгами, - ответил Ёсия. - Две фирмы охотятся за одним специалистом.

- Ого, - лишь удивился водитель. - Не знал, что конкуренция достигла таких размахов.

Жилье стало встречаться реже, они оказались в промышленном районе с заводами и складами вдоль реки. Вокруг ни души, лишь маячили все новые и новые фонари. Первая машина резко затормозила возле высокого и длинного бетонного забора. Водитель Ёсии, вовремя заметив стоп‑сигналы, нажал на тормоз метрах в ста и потушил фары. И лишь ртутные лампы безмолвно освещали асфальт. Ничего, кроме забора, не видно. По верху бегут толстые ряды колючей проволоки - как вызов всему остальному миру. Открылась дверца первой машины человек без мочки уха вышел. Ёсия, не говоря ни слова, протянул водителю еще две бумажки по тысяче иен.

- Такси тут не поймать, поэтому возвращаться вам будет непросто. Может, подождать? - спросил водитель, но Ёсия отказался и вышел из машины.

Мужчина сразу же зашагал по прямой дороге вдоль забора. Как и на станции метро, его шаги были медленными и размеренными. Похож на ладного робота, которого тянет куда‑то магнитом. Ёсия поднял воротник пальто и следовал за мужчиной, стараясь оставаться незамеченным, иногда выдыхая белый пар. До него доносилось лишь поскрипывание кожаных туфлей мужчины, а резиновые подошвы Ёсии, казалось, ступали беззвучно.

Вокруг - ни малейшего признака жизни, будто пейзаж, увиденный во сне. Закончился длинный забор, показалась свалка старых машин. Они громоздились одна на другой за металлической сеткой забора. Краска уже облезла от дождей, и под ртутными лампами они окончательно потеряли цвет. Мужчина шагал дальше. Ёсия ничего не мог понять. Зачем тот вышел из такси в этом жутком месте? Куда он возвращается, домой? Или решил немного прогуляться? Но февральская ночь - не лучшее время для ночных прогулок, на улице холодно. Леденящий ветер иногда подталкивал Ёсию в спину.

Свалка закончилась, опять потянулся неприглядный бетонный забор, а в том месте, где он обрывался, открылся тесный проулок. Мужчина, словно зная о его существовании, уверенно свернул туда. В глубине проулка - темно, что дальше - определить невозможно. Ёсия немного поколебался, но все же поспешил следом за мужчиной, шагнув в темноту. Раз дошел досюда, поворачивать уже не годится.

Переулок с обеих сторон был зажат высокими заборами. Прямой и узкий. Настолько, что разойтись трудно. И темный, как ночью на морском дне. Доносился лишь скрип обуви мужчины. Он продолжать идти в том же темпе чуть впереди. В мире, куда не доставал свет, Ёсия двигался на этот звук, но вскоре пропал и тот.

Неужели мужчина обнаружил хвост? Наверное, остановился, затаил дыхание и прислушивается. Сердце Ёсии сжималось во мраке. Но он выровнял дыхание и зашагал вперед. Какая разница, если человек заметит слежку? Так даже лучше: можно открыто с ним заговорить. Однако переулок вскоре закончился. Тупик. Впереди путь перекрыт железной оградой. Хотя если приглядеться, видна щель, сквозь которую может пролезть человек. Кто‑то проделал эту щель в ограде. Ёсия прихватил полы пальто, нагнулся и нырнул в нее. Там оказалась просторная поляна. Даже не так - не поляна, а какая‑то площадка. Ёсия стоял и в бледном свете луны пытался осмотреться. Людей нигде не было.

Бейсбольное поле. Он стоял по центру внешней линии. Трава под ногами примята, и лишь выступает словно бы шрамом место бэттера. За «домом» на другой стороне стадиона виднелись черные крылья защитной сети, горка питчера выступала подобно наросту на земле. Вдоль аутфилда натянута железная проволока. И ветер бесцельно гоняет упаковку от картофельных чипсов.

Ёсия сунул руки в карманы и стоял, ожидая, что сейчас произойдет. Но ничего не происходило. Он посмотрел направо, затем налево, в сторону питчера, на землю под ногами и поднял голову к небу. Там отчетливо вырисовывались контуры нескольких облаков. От луны эти силуэты странно светились. Из травы едва ощутимо несло собачьими экскрементами. Мужчина пропал. Бесследно. Был бы здесь сейчас Табата, наверняка сказал бы:

- Видишь, Ёсия, как Всевышний предстает перед нами в совершенно непредсказуемой форме.

Но Табата три года назад умер от рака мочеточника. Последние несколько месяцев страдал так, что на него жалко было смотреть, но при этом ни разу не воззвал к Всевышнему. Не попросил, чтобы Тот ослабил его боли. Ёсия считал, что ему оставалось только молиться (пусть это дело конкретное и имеющее предел), так строго Табата следовал заповедям, и как никто другой был близок к Богу. К тому же, - вскользь подумал он, - почему Бог может испытывать людей, а они Его - нет?

Ныло в висках, но от бодуна это или от чего еще, понять он не мог. Ёсия нахмурился, вытащил руки из карманов и пошел медленными, но широкими шагами к «дому». Еще недавно он, затаив дыхание, преследовал человека, напоминавшего отца. И его голова была занята только этим. Но вот он оказался на бейсбольном стадионе незнакомого городка. Стоило фигуре мужчины исчезнуть, как Ёсия перестал ощущать важность всей вереницы своих прежних действий. Сам смысл уже потерян, и к прежнему возврата нет. Так же, как раньше во «флай‑ауте» заключался неразрешенный вопрос жизни и смерти, а потом это стало уже неважно.

Чего я этим хотел добиться? - переспрашивал себя на ходу Ёсия. Или я сам стремился проверить связь с тем, что здесь и сейчас находится? Или же надеялся, что меня поместят в новый сценарий и доверят более важную роль? Нет, не это. Я гонялся за хвостом мрака, сидящего во мне самом. Я случайно его увидел, погнался, ухватился и, в конце концов, загнал себя в еще более глубокий мрак. Больше я его вряд ли увижу.

Душа Ёсии попала теперь в тихое, ясное единое место и время. Ему было уже все равно, кто тот мужчина: его отец, Бог или совершенно чужой человек, где‑то потерявший мочку уха. Там уже было одно проявление, один тайный след. Хвала Всевышнему?

Он поднялся на горку питчера, встал на полустертую пластину и что было сил расправил плечи. Сцепил пальцы, поднял руки над головой. Затем глубоко вдохнул прохладный воздух ночи и еще раз посмотрел на луну. Такую огромную луну. Почему луна то растет, то наоборот - убывает? Со стороны первой и третьей баз высились небольшие трибуны. Конечно, в феврале посреди ночи там никого нет. Только протянулись три тесных ряда прямых и зябких скамеек. А за сеткой, пожалуй, склад - несколько мрачных зданий без окон. Света не видно, звуков не слышно.

Стоя на горке, Ёсия вращал руками - вверх, в стороны, вниз. Как бы подстраиваясь, ритмично выставлял по очереди ноги - то вперед, то в стороны. Движения походили на танец, и он согрелся, к нему вернулись ощущения живого организма. Да и головная боль куда‑то подевалась.

Подруга по университету звала его «лягушонком». Почему? Танцуя, он походил на лягушку. Танцевать она любила и часто водила его на дискотеки.

Видишь сам, какие у тебя длинные руки и ноги? Не танцуешь, а шлепаешь. Но такой хорошенький, как лягушка под дождем, - говорила она.

Ёсии слышать это было неприятно, но он ее не бросал, и спустя какое‑то время и танцевать ему понравилось. Стоило непроизвольно начать двигаться под музыку, как он реально ощущал, что естественный ритм его тела совпадает с основным ритмом мира. Приливы и отливы, ветер над лугом, движение звезд - все это однозначно имеет отношение и ко мне тоже, думал он.

Подруга ему говорила, что никогда не видела такого большого пениса, как у него.

- Такой большой, он не мешает тебе танцевать? - спрашивала она, беря его в руку.

- Да нет, не мешает, - отвечал Ёсия.

И в самом деле, пенис был огромным. Причем сколько Ёсия себя помнил. Но чтобы от пениса ему был толк - этого он припомнить не мог. Наоборот, несколько раз по этой причине ему отказывали в сексе. Даже с эстетической точки зрения он был слишком большим, громоздким и выглядел идиотски неуклюжим. Он старался скрывать пенис от чужих взоров.

- То, что у Ёсии такое большое хозяйство, - верный знак дитя Божьего, - с гордостью говорила его мать. Сам Ёсия тоже в это верил. Но однажды ему все это показалось жутко глупым. Я молил Бога, чтобы тот научил меня ловить «флай», а он наградил меня таким крупным членом. В каком другом мире возможны похожие сделки?

Ёсия снял и сложил в футляр очки. «А что, и станцуем, - подумал он. - Тоже неплохо». Он закрыл глаза и, ловя кожей белый свет луны, начал в одиночку танцевать. Глубоко вдохнул, затем выдохнул. Он не мог припомнить бодрой музыки, и стал танцевать под шорох травы, под течение облаков. Ему вдруг показалось, что кто‑то за ним наблюдает. Он явственно ощутил на себе чей‑то взгляд. И его тело, и кожа, и кости его чувствовали этот взгляд, но ему было все равно. Кто бы он ни был. Хочет смотреть - пусть смотрит. Все божьи дети могут танцевать.

Он ступил ногой на землю, изящно повел руками, каждое его движение вызывало следующее и ритмично переходило в очередное. Тело вычерчивало разные фигуры, и в каждой присутствовал стиль, его вариации, экспромт. С изнанки ритма был другой ритм, а между ними - невидимый третий. Шаг за шагом он смог разглядеть все их витиеватые переплетения. В лесу, как на картинке‑обманке, прятались различные животные, среди них - и прежде невиданные страшные хищники. Он скоро минует этот лес. Но страха при этом нет. Еще бы - этот лес в нем самом. Лес, который он взращивал в себе сам. И сам в себе он держал зверей.

Сколько он танцевал, Ёсия не помнил. По‑видимому - долго. Он танцевал, пока весь не взмок. А потом вдруг ощутил себя на самом дне земли, по которой ступал уверенным шагом. Там раздавался зловещий рокот глубокого мрака, струился неведомый поток человеческих желаний, копошились скользкие насекомые. Логово землетрясения, превратившего город в руины. И это - всего лишь одно из движений Земли. Ёсия перестал танцевать, отдышался и посмотрел под ноги - словно заглянул в бездонную расселину.

Он думал о матери в разрушенном городе. Если бы время повернулось вспять, и нынешний я мог бы встретиться с матерью, когда ее душа еще витала во мраке, -что бы из этого вышло? Пожалуй, оба растерялись бы, слились в единое целое, пожрали бы друг друга и понесли жестокую кару. Но кого это волнует? Если уж говорить, возмездие ждало нас намного раньше. Город должен был рухнуть вокруг меня.

После университета подруга заговорила о свадьбе:

- Я хочу за тебя замуж, лягушонок. Хочу жить с тобой и родить тебе ребенка. Мальчика с таким же большим хозяйством, как у тебя.

- Я не могу, - ответил Ёсия. - Я тебе раньше не говорил, но я - дитя Божье. А потому не могу жениться на ком попало.

- Что, правда?

- Правда, - ответил Ёсия. - Правда. Извини, конечно.

Теперь он встал на колени, зачерпнул песок и медленно ссыпал его сквозь пальцы. Потом зачерпнул еще одну пригоршню, и еще… Холодный песок тек меж пальцев, а он вспомнил, как в последний раз пожал ссохшуюся руку Табаты.

- Ёсия, долго я не протяну, - хрипло говорил Табата. Ёсия попытался было ему возразить, но тот лишь слабо кивнул. - И это ладно. Жизнь - кошмарный сон. Мне показали дорогу, и досюда я смог добраться. Но перед смертью я должен сказать тебе вот что. Мне стыдно это говорить, но сказать я должен. Меня часто посещали дурные мысли о твоей матери. Как ты знаешь, у меня есть семья, и я люблю ее всем сердцем. А у твоей матери - душа невинная. Но несмотря на это, я жаждал ее тела. И не мог себя удержать. За это я хочу извиниться перед тобой.

«Извиняться здесь не за что. „Дурные мысли“ посещали не только вас. Даже я, ее сын, и тот стоял на пороге искушения», - хотел было сказать Ёсия, но передумал. Скажи он, Табата лишь расстроится. Ёсия молча взял его руку и долго сжимал ее. Будто хотел передать по руке все, что творилось у него на душе. Наше сердце - не камень. Камень и тот рано или поздно превратится в песок. А вот сердце - нерушимо. Будь то добро или зло, мы можем до бесконечности передавать друг другу эту неощутимую субстанцию. Все божьи дети могут танцевать. На следующий день Табаты не стало.

Ёсия стоял на питчерской горке, вверив себя потоку времени. Откуда‑то издалека доносилась сирена «скорой помощи». Задул ветер, разгулял траву, выслушал ее песню и утих.

- Боже! - вырвалось из уст Ёсии.

Таиланд

Раздалось объявление: «Самльёт сичас объезжат плёхой турбульентось. Просьба заньять свои место и застьегнуть ремьень». Сацуки думала о своем и не сразу поняла, что на ломаном японском объявила тайская стюардесса.

Сацуки прошиб пот. Очень душно, будто ее обдает жаром. Все тело пылало, капроновые колготки и бюстгальтер стискивали его. Вот бы все это скинуть, остаться совсем без одежды, думала она. Сацуки приподняла голову и огляделась. Судя по всему, от жары страдала только она. Остальные пассажиры бизнес‑класса, прячась от холодных струй кондиционера, укутались по шею в пледы и смирно спали. Пожалуй, у меня прилив жара. Она покусывала губы, пытаясь сосредоточиться на чем‑нибудь и забыть о приступе. Открыла книгу на заложенной странице и принялась читать дальше. Но отвлечься, естественно, не получилось. Жар просто необычный. А до посадки в Бангкоке еще долго. Она попросила у проходившей мимо стюардессы воды, нашла в сумке коробочку и отправила в рот гормональные таблетки, которые забыла выпить накануне.

Она в очередной раз убедилась, что климакс - не что иное, как насмешливое предупреждение Бога человечеству, искусственно продляющему себе жизнь. Или гадкая шутка. Еще какие‑то сто лет назад средний срок жизни не превышал пятидесяти лет, и женщины, жившие после климакса двадцать, а то и тридцать лет были примером из ряда вон выходящим. Проблема даже не в том, чтобы поддерживать организм после того, как яичники или щитовидная железа перестанут нормально выделять гормоны, не в возможной связи снижения уровня эстрогенов после прекращения месячных и болезни Альцгеймера. Для большинства людей нормально питаться каждый день - куда более важная задача. Если задуматься, развитие медицины лишь добавило человечеству проблем, раздробило их и тем самым все только усложнило.

Спустя время сделали еще одно объявление. На этот раз - по‑английски: «Если среди пассажиров есть врач, просьба обратиться к стюардессам».

Кому‑то плохо? Сацуки хотела было вызваться, но затем передумала. Раньше она уже делала так дважды, и всякий раз как назло в том же самолете летел практикующий терапевт. Старая гвардия, они чувствовали себя спокойно и уверенно, словно командовали на передовой, и с первого взгляда видели в Сацуки специалиста‑патолога без всякого боевого опыта.

- Я справлюсь сам, коллега, - говорили они. - Не затрудняйте себя.

Ей холодно улыбались, и ничего не оставалось, как что‑то промямлить, извиниться и вернуться на место. И дальше смотреть никакой фильм.

Но может, на этот раз действительно здесь не окажется ни одного врача, только я. Или у больного - проблемы с иммунитетом щитовидки. Если это так, хотя вероятность крайне невелика, я тоже могу пригодиться. Сацуки вздохнула и нажала кнопку вызова стюардессы.

Международная конференция специалистов‑эндокринологов проводилась четыре дня в бангкокском отеле «Марриотт». Конференцией она именовалась официально, а на деле больше напоминала воссоединение огромной семьи эндокринологов мира. Все участники работали в одной области и почти все прекрасно друг друга знали. А кто не знал, того знакомили. Тесный круг. Днем звучали научные доклады, велись прения и дискуссии, а по вечерам устраивали частные приемы. Собирались близкие друзья, освежалась старая дружба. Все пили австралийское вино, говорили о железах, обменивались слухами, хвастались новыми должностями, рассказывали профессиональные анекдоты, распевали в караокэ песню «Бич Бойз» «Surfer Girl».

В Бангкоке Сацуки проводила почти все время со своими друзьями из Детройта. С ними было приятнее всего. Сацуки проработала в больнице Университета Детройта около десяти лет - там она вела свои научные исследования. Однако со временем у нее испортились отношения с американским мужем - аналитиком ценных бумаг. У того с годами возникла алкогольная зависимость, а вдобавок завелась женщина. Причем хорошая знакомая Сацуки. Первым делом они с мужем разъехались, и целый год общались только через адвокатов. «Решающим в нашем разрыве было то, что ты не хотела детей», - настаивал муж.

Лишь три года назад они завершили бракоразводный процесс. А спустя несколько месяцев на стоянке университетской больницы кто‑то разбил лобовое стекло и фары ее «хонды‑аккорда». Больше того - на капоте белой краской написали «машина джапа»[10]. Она вызвала по‑лииию Приехал огромный темнокожий полицейский, заполнил заявление о нанесенном ущербе, а в заключение сказал:

- Доктор, здесь - Детройт. В следующий раз покупайте «форд‑таурус».

Все это отбило у Сацуки желание оставаться в Америке, и она решила вернуться в Японию. Нашла себе должность в больнице Токийского университета.

- Наши многолетние исследования едва начали давать плоды. Ты не можешь уехать именно сейчас, - уговаривал ее коллега‑индус. - Иди все своим чередом, и «нобелевка» у нас в кармане.

Но Сацуки своего решения не изменила. Что‑то в ней оборвалось.

Конференция завершилась, и Сацуки осталась в гостинице одна.

- Мне удалось совместить поездку с отпуском, так что поеду на курорт, дам себе отдых, - сказала она знакомым. - Буду читать книжки, плавать, пить в шезлонге у бассейна прохладные коктейли.

- Везет тебе, - отвечали ей. - Расслабляться порой просто необходимо. Полезно в том числе и для щитовидки…

Она пожала приятелям руки, обнялась с ними на прощанье, договорилась о следующей встрече и была такова.

На следующее утро, как и планировалось, к гостинице подкатил лимузин - темно‑синий «мерседес‑бенц» старой модели. Блестящий, как драгоценный камень. На кузове - ни пятнышка. Красивее любой новой машины, как будто его выдернули из чьей‑то ирреальной химеры. Гиду‑водителю было чуть за шестьдесят. Худощавый таец, накрахмаленная белая рубашка с короткими рукавами, черный шелковый галстук, темные очки. Загорелый, с тонкой изящной шеей. Стоя перед Сацуки, он не пожал руку, а сложил ладони и слегка поклонился на японский манер.

- Зовите меня Нимит. Всю эту неделю я буду вас сопровождать.

Нимит - это имя или фамилия? Как бы там ни было, он - Нимит. Нимит говорил очень вежливо на удобоваримом английском. Ни разбитного американского акцента, ни сдержанного британского. Иначе говоря, акцент в его речи почти не улавливался. Такое ощущение, что она раньше где‑то слышала этот английский, но где - припомнить не могла.

- Очень приятно, - ответила Сацуки.

И они вдвоем оставили за спиной душный, сутолочный и шумный Бангкок со всем его смогом. Машины давились в пробке, люди орали друг на друга, воздух резал вой клаксонов, пронзительный, как сирена воздушной тревоги. В добавок ко всему дорогу перегородили слоны. Причем не два и не три.

- Интересно, что они здесь делают? - поинтересовалась Сацуки у Нимита.

- Их пригоняют люди из провинции, - вежливо ответил тот. - Это - рабочие слоны, они переносят бревна. Но только на это не проживешь, вот хозяева и учат животных всяким трюкам и показывают иностранным туристам за деньги. Уже весь город заполонили, жителям от них сплошные неудобства. Бывали случаи, когда слоны пугались чего‑то и пускались в бегство. Много тогда они помяли машин. Конечно, полиция не дремлет, но отобрать слонов у погонщиков тоже не может: куда их девать, и потом - кто их всех прокормит? Вот только и остается, что выпускать на волю.

Машина вскоре выехала за город, на хайвэй и помчалась прямо на север. Нимит вынул из бардачка кассету и негромко включил музыку. Полился джаз. Какая‑то очень старая и знакомая мелодия.

- Не могли бы вы сделать громче? - попросила Сацуки.

- Слушаюсь, - ответил Нимит и прибавил громкости.

Играла «I Can't Get Started». To же исполнение, что ей приходилось слышать в молодости.

- Труба - Говард Макги, тенор‑сакс - Лестер Янг, - как бы про себя сказала Сацуки. - Концерт JATP[11].

Нимит бросил на нее взгляд в зеркальце:

- А вы, доктор, разбираетесь в джазе. Что, нравится?

- Отец был большим поклонником. Часто мне ставил. Причем одно и то же по несколько раз, заставлял даже имена исполнителей запоминать. Когда отвечала правильно - получала сладости. Вот, до сих пор помню. Сплошной старый джаз. Новых исполнителей не знаю никого. Лайонел Хэмптон, Бад Пауэлл, Эрл Хайнз, Гарри Эдисон, Бак Клэйтон…

- Я тоже слушаю только старый. А чем занимался ваш отец?

- Тоже был врачом. Педиатром. Но умер, едва я поступила в старшую школу.

- Извините… А сейчас вы слушаете джаз?

Она покачала головой:

- Нет, уже давно ничего не слушала. Тот, за кого я вышла замуж, его не любил. Из музыки только одну оперу и слушал. У нас дома был прекрасный проигрыватель, но когда на него ставили что‑нибудь кроме оперы, муж кривился. Маньяки оперы, пожалуй, - самые мелочные в мире люди. С мужем‑то я развелась, но горевать не буду, если до самой своей смерти больше оперу не услышу.

Нимит лишь кивнул слегка и больше уже не говорил ничего. Он бесшумно вращал руль «мерседеса», не отрывая взгляда от дороги. Орудовал рулем он изящно - касался пальцами его в одном и том же месте и, повернув на определенный угол, отпускал. Заиграла другая мелодия, не менее любимая - «Я вспомню апрель» Эрролла Гарнера. Его альбом «Concert By The Sea» был любимым диском отца, когда он уже болел раком. Сацуки закрыла глаза и погрузилась в воспоминания. Пока отец был жив, у нее все было прекрасно. Не случалось ничего худого. Затем словно сменили декорации, и все вокруг нее повернуло вспять. А когда она очнулась, отца уже не было. Будто кто‑то подменил сценарий: не прошло и месяца после смерти отца, как мать избавилась от стереосистемы и коллекции джаза.

- Доктор, откуда вы родом в Японии?

- Киото, - ответила Сацуки. - Но жила там только до восемнадцати. И с тех пор не возвращалась.

- Сдается мне, Киото - где‑то поблизости от Кобэ?

- Не то чтобы далеко, но и не так близко. По крайней мере, от землетрясения он не пострадал.

Нимит перестроился в дальний ряд и играючи обогнал колонну больших грузовиков, перевозивших скот, затем опять вернулся в ближний ряд.

- Это хорошо. Я видел в новостях, сколько в Кобэ народу погибло. Очень печально. А у вас нет знакомых в Кобэ?

- Нет, у меня там никого нет, - сказал Сацуки. Но она соврала. В Кобэ жил он .

Нимит на время умолк. Затем повернул голову к ней и сказал:

- Все‑таки какая странная штука - землетрясение. Мы‑то свято верим, что земля под ногами - твердая и прочная. Даже фраза есть такая: «упираться ногами в землю». И вот однажды мы понимаем, что это не так. Прочная земля и скалы становятся мягкими, как кисель. Я видел своими глазами по телевизору. Как это там называется - «текучестью»? К счастью, в Таиланде крупных землетрясений не бывает.

Сацуки сидела с закрытыми глазами, откинувшись на спинку заднего сиденья. И молча слушала игру Эрролла Гарнера. Хорошо, если тот человек оказался под тяжелым завалом, и его раздавило в лепешку. Или засосало в рассевшуюся под ногами пучину. Это как раз то, о чем я так долго мечтала.

Лимузин доехал до места в три часа. В полдень они заехали на парковку для отдыха. Сацуки съела половинку сладкого пончика, запивая его крахмалистым кофе. Неделю отпуска ей предстояло провести на престижном курорте в горах - то была цепочка зданий, растянувшаяся по долине с видом на горную реку. На склонах тут и там цвели яркие дикие цветы. Щебеча, перелетали с дерева на дерево птицы. Для Сацуки подготовили отдельный коттедж. С широкой ванной и кроватью под элегантным балдахином. Сервис - круглые сутки. Рядом с портье - библиотека, где можно брать напрокат компакт‑диски, книги и видеокассеты. Все чистенькое, ухоженное и стоит немалых денег.

- Сегодня вы, наверное, устали после переезда? Отдыхайте, доктор. Завтра я приеду за вами в десять утра и сопровожу в бассейн. Соблаговолите подготовить полотенце и купальник, - сказал Нимит.

- В бассейн? Разве на этом курорте нет большого бассейна? Мне говорили, что есть.

- Здешний бассейн обычно переполнен. Я слышал от господина Рапапорта, что вы серьезно занимаетесь плаванием, поэтому нашел поблизости другой, где можно поплавать в свое удовольствие. Конечно, не бесплатно, но очень недорого. Надеюсь, вам придется по душе.

Джон Рапапорт - американский друг Сацуки, который и устроил ей этот отпуск. Спецкором газеты он колесил по Юго‑Восточной Азии, еще когда в этих краях свирепствовали кхмеры. Оставались у него кое‑какие знакомства и в Таиланде. Это он порекомендовал Нимита гидом и водителем. Как бы в шутку он говорил Сацуки:

- Тебе не нужно ни о чем беспокоиться. Молча следуй за этим человеком, и все будет в порядке. Он парень стоящий.

- Понятно. Будь по‑вашему, - сказала она Нимиту.

- Итак, завтра в десять.

Сацуки разобрала вещи, расправила и развесила в шкафу платье и юбку. Затем переоделась в купальник и отправилась в местный бассейн. Как и говорил Нимит, серьезно поплавать в этом «водоеме» было невозможно. Формой он напоминал тыкву, посередине возвышался красивый водопад, а в «лягушатнике» детишки бросали друг другу мяч. Сацуки не стала и пытаться, а вместо плавания устроилась под зонтиком и, заказав «Тио Пепе» с «Перье», раскрыла новый роман Джона Ле Карре. Когда читать устала, прикрыла лицо шляпой и задремала. Во сне видела кролика. Короткий такой сон. В затянутом проволокой крольчатнике дрожал один зверек. Время позднее, кролик чувствовал - что‑то должно произойти. Сначала Сацуки наблюдала за кроликом со стороны, а когда очнулась, сама им стала. Во тьме она смутно различала некую форму. И когда проснулась, изо рта не исчез неприятный привкус.

Она знала: тот человек живет в Кобэ. Знала и его адрес, и номер телефона. Она никогда не теряла его из виду. Сразу после землетрясения позвонила ему домой, но связи, естественно, не было. Раздавило бы его дом в лепешку, думала она. Забегали бы всей своей семейкой по улице без гроша в кармане. Если подумать, что ты сделал с моей жизнью, с жизнью моего ребенка, который должен был родиться, такое возмездие тебе поделом.

До бассейна, который нашел Нимит, ехать нужно было полчаса. Им предстояло перевалить через гору, у вершины которой жило много диких обезьян. Шерсть у них была серая, и они сидели вдоль дороги и пристальными взглядами провожали машины, словно гадали им судьбу.

Бассейн располагался на обширном и очень странном участке за высоким забором. С массивными железными воротами. Нимит опустил стекло и поздоровался. Охранник молча отпер. «Мерседес» немного проехал по гравийной дорожке, и за старым каменным двухэтажным домом показался длинный узкий бассейн. Тоже староват, но вполне пригоден: три 25‑метровые дорожки. Его окружали газоны и деревья, вода - чистая, людей вокруг нет. Вдоль бассейна в ряд стояли несколько старых деревянных кресел. Вокруг царила тишина, и присутствия людей не чувствовалось вообще.

- Ну как? - поинтересовался Нимит.

- Прекрасно, - вымолвила Сацуки. - Здесь какой‑нибудь спортклуб?

- Нечто вроде. Но так получилось, что сейчас почти никто им не пользуется. Так что плавайте в свое удовольствие. Обо всем уже договорено.

- Спасибо. Вы такой всемогущий.

- Вы мне льстите, - сказал Нимит и бесстрастно поклонился. Старая выправка. - Вон в том маленьком бунгало раздевалка. Там же - туалет и душ. Пользуйтесь, чем пожелаете. Я буду ждать у машины. Если понадоблюсь - позовите.

Сацуки с юности любила плавать и, как только выдавалась свободная минутка, ходила в бассейн своего спортклуба. Надевала купальник с клубной символикой и подолгу плавала там под присмотром тренера. Из головы улетучивались все неприятные воспоминания. На душе становилось свободно, словно она - птица и летит по небу. Занятий она не бросала, и через некоторое время перестала хворать, а организм заработал как часы. Лишний вес - и тот не накапливался. Она, конечно, не молода и строгости линий тела уже нет. Как ни противься, на пояснице возникли складки. Тут, как говорится не до жиру… В принципе, становиться рекламной моделью она не собиралась. Она и так выглядела лет на пять младше своего возраста и вообще была сложена очень даже неплохо.

Настало время обеда. К бассейну Нимит принес на серебряном подносе чай со льдом и сэндвичи. Аккуратно порезанные треугольниками, с овощами и сыром.

- Это что, приготовили вы? - удивленно спросила Сацуки.

У Нимита на мгновение дрогнуло лицо, но ответил он сразу же:

- Нет, доктор. Я не готовлю. Их сделали.

«Кто?» - хотела было спросить Сацуки, но передумала. Как и советовал Рапапорт, «нужно ни о чем не беспокоиться, молча следовать за этим человеком, и все будет в порядке». Сэндвичи оказались недурными.

После еды она слушала взятую у Нимита кассету Бенни Гудмена и читала книгу. Поплавав еще немного, к трем часам вернулась в гостиницу.

Абсолютно то же самое повторялось все пять дней. Сацуки плавала сколько душе угодно, ела сэндвичи с овощами и сыром, слушала музыку и читала книгу. И никуда, кроме бассейна, не ездила. Ей требовался абсолютно беззаботный отдых.

Плавала она там всегда одна. Для бассейна в горах воду качали из подземного источника. Холодная, леденящая - стоило в нее окунуться, и спирало дыхание, но после нескольких кругов тело разогревалось, и Сацуки становилось намного лучше. Устав от кроля, она снимала очки и переворачивалась на спину. В небе плавали белые облака, носились птицы и стрекозы. Вот бы так всегда, думала про себя Сацуки.

- Где вы учили английский? - спросила по дороге из бассейна Сацуки.

- Я тридцать три года проработал в Бангкоке водителем у одного норвежского торговца драгоценностями. И все это время разговаривал с ним по‑английски.

Вот оно что, подумала Сацуки. Именно - у нее в балтиморской больнице тоже был один коллега из Дании. Он говорил на таком же английском: правильном, без акцента и слэнга. Понятном, красивом, но лишенном шарма языке. Странное дело: приехать в Таиланд и услышать здесь норвежский английский…

- Тот человек очень любил джаз и в дороге постоянно слушал кассеты. Так я привык к джазу. А три года назад он умер, и мне эту машину отдали вместе со всеми кассетами.

- Выходит, умер ваш босс, и вы стали самостоятельно работать гидом и водителем у иностранных туристов?

- Именно так, - ответил Нимит. - В этой стране немало гидов‑водителей, но «мерседес», пожалуй, - у меня одного.

- Тот человек, видимо, вам доверял.

Нимит молчал. Похоже, он не знал, что ответить. Затем подумал и заговорил:

- Доктор, я - одинокий человек. Так и не женился. Жил все эти тридцать три года, словно его тень. Следовал за ним во всех поездках, помогал ему во всевозможных делах. Стал как бы частью его самого. Живя так, постепенно перестаешь понимать, что тебе вообще нужно от этой жизни. - Нимит сделал музыку чуточку громче. Тенор‑сакс выдавал хриплое соло. - Например, эта музыка. «Слышишь, Нимит, вслушайся хорошенько. Внимательно проследи линию импровизации. Кто у нас там - Коулман Хоукинс? Ты должен понять, что он хочет до нас донести в этом пассаже. А хочет он донести свой крик души, что вырывается из его груди. Такой же крик есть и в моей, и твоей душе тоже. Слышишь его отзвук? Пылкое дыхание, трепет сердца…», - бывало, говорил он. Я несколько раз слушал эту музыку, вслушивался и расслышал этот отзвук. Вот только не уверен, действительно ли я услышал его своими ушами. Если долго живешь с одним человеком, следуешь его словам, в каком‑то смысле становишься его вторым «я». Понимаете, о чем я?

- Пожалуй.

Слушая Нимита, Сацуки подумала: а не любовники ли они? Естественно, лишь интуитивная догадка - оснований‑то никаких. Но если предположить, что это так, кажется, понятно, о чем он.

- Но я ни о чем не жалею. Начнись жизнь сначала, пожалуй, повторил бы ее так же. Абсолютно так же. А вы, доктор?

- Не знаю, Нимит, - сказала Сацуки. - Даже представить себе не могу.

Нимит больше не произнес ни слова. Они перевалили гору с серыми обезьянами и вернулись в гостиницу.

На следующий день Сацуки нужно было возвращаться в Японию, и Нимит по дороге из бассейна отвез Сацуки в соседнюю деревню.

- Доктор, у меня к вам есть одна просьба, - сказал он ее отражению в зеркальце. - Личная просьба.

- Какая именно?

- Не могли бы вы уделить мне всего час? Есть одно место, куда мне хотелось бы вас свозить.

- Все равно, - сказал Сацуки и даже не спросила, что это за место. Ведь она уже решила следовать за этим человеком.

Женщина жила в маленьком домишке на краю поселения. Дом - бедный, как и вся деревня. По склонам будто наслаивались друг на друга узкие рисовые чеки, бродил грязный и тощий скот. Дорога сплошь в лужах и рытвинах, несет навозом. По обочине носился здоровый пес, потряхивая возбужденным членом. С жутким ревом пронесся, разбрызгивая грязь, мотороллер. Вдоль дороги стояли полураздетые дети и провожали взглядом «мерседес» Нимита и Сацуки. Она вновь удивилась, только на сей раз - нищете, царившей по соседству с богатым курортом.

Женщина была в годах. Сколько ей - около восьмидесяти? Грубая почерневшая кожа, глубокие распадки морщин по всему телу, сгорбленная. Платье в цветочек висело на ней. Войдя в хижину, Нимит сложил руки и поклонился. Женщина ответила тем же.

Сацуки села за стол напротив женщины, Нимит расположился сбоку. Сначала они с женщиной о чем‑то поговорили. А голос у нее не по годам сильный, отметила Сацуки. Да и зубы, похоже, все на месте. Затем женщина повернулась и взглянула прямо в глаза Сацуки. Острый взгляд. Немигающий. Сацуки поежилась, будто ее, как маленького зверька, заперли в тесной клетке, отрезали все пути к побегу. Затем она пришла в себя и поняла что ее прошибло потом. Лицо пылало, дыхание сперло. Хотелось немедленно выпить лекарство. Но нет воды. Бутылка минералки осталась в машине.

- Положите руки на стол, - сказал Нимит. Сацуки сделала так, как ей велели.

Старуха дотянулась и взяла правую руку Сацуки. Ладонь у нее маленькая, но крепкая. Минут десять (а может, всего две или три) старуха молча сидела, держа Сацуки за руку, впившись в нее своими глазами. Сацуки лишь изредка смотрела на нее и свободной левой рукой вытирала пот со лба. Затем старуха глубоко вдохнула и отпустила руку. Повернулась к Нимиту и что‑то сказала ему на тайском. Мужчина перевел на английский:

- Она говорит, что в вашем теле камень. Твердый и белый камень. Размером с детский кулачок. Откуда взялся, она не знает.

- Камень?

- На камне том начертаны знаки, но - по‑японски, она их не понимает. Что‑то мелко выведено черной тушью. Камень - старый, и вы наверняка живете с ним долгие годы. Вам необходимо от него избавиться. Не сделайте вы это - умрете, вас кремируют и даже после этого останется лишь один камень.

Старуха на этот раз повернулась к Сацуки. Долго и медленно говорила что‑то. По тону Сацуки поняла, что женшина говорит о чем‑то очень важном. Нимит и на этот раз перевел:

- Вы вскоре увидите во сне, как выползает огромная змея. Выползет она через отверстие в стене. Вся сплошь в зеленых чешуйках. Высунется примерно на метр, хватайте ее за шею. Раз поймаете не вздумайте выпускать. Змея по виду страшная, но безвредная. Поэтому бояться ее нельзя. Хватайте ее крепко обеими руками. Считайте, что в ней - ваша судьба. И держите изо всех сил. До тех пор, пока не проснетесь. Эта змея проглотит ваш камень. Поняли?

- Это… Что это такое?

- Скажите, что поняли , - серьезно произнес Нимит.

- Поняла, - эхом отозвалась Сацуки.

Старуха слабо кивнула. И опять повернулась к Сацуки и заговорила о чем‑то.

- Тот человек не умер, - перевел Нимит. - Он цел и невредим. Возможно, вам бы не этого хотелось. Но для вас это большое везение. Можете благодарить свою судьбу.

Старуха что‑то добавила.

- Вот и все, - сказал Нимит. - Вернемся в гостиницу.

- Это что, гадание? - спросила Сацуки уже в машине.

- Нет, доктор, не гадание. Как вы лечите людские тела, она лечит души. В основном, предсказывает сны.

- Раз так, ее нужно было отблагодарить. Меня все это настолько поразило, что совсем вылетело из головы.

Нимит, вращая руль, вписался в крутой горный поворот.

- Я заплатил. Сумма вас не должна беспокоить. Считайте это моим к вам знаком дружеского внимания.

- Вы что, возите туда всех своих клиентов?

- Нет, только вас, доктор.

- Это почему?

- Вы красивая женщина, доктор. Умная, сильная. Но видно, что душа ваша в плену. А вам нужно начинать готовиться к смерти. Если потратите всю силу на то, чтобы жить, не сможете как следует умереть. Нужно постепенно менять ориентиры. Жить и умереть - в каком‑то смысле это равноценно, доктор.

- Послушайте, Нимит… - Сацуки сняла темные очки и подалась вперед, навалившись на спинку переднего сиденья.

- Что, доктор?

- А вы готовы умереть как следует?

- Я уже наполовину мертв, - сказал Нимит, как будто это и так очевидно.

Той ночью Сацуки рыдала, зарывшись в свою просторную и чистую постель. Она осознавала, что медленно движется к смерти. Она осознавала, что в ней сидит твердый белый камень. Она осознавала, что где‑то во мраке затаилась змея, вся сплошь в зеленых чешуйках. Подумала о ребенке, которому не суждено было родиться. Она убила это дитя и выбросила его в бездонный колодец. И, наконец, - она тридцать лет ненавидела одного мужчину. Она жаждала мучительной смерти для него. Ради этого в глубине души она была согласна даже на землетрясение. «Неким образом в этом землетрясении виновна я сама. Это он превратил мое сердце в камень, он сделал меня черствой». Там, в далеких горах серые обезьяны молча всматривались в нее. Жить и умереть - в каком‑то смысле это равноценно, доктор.

Сдав у стойки багаж, Сацуки протянула Нимиту конверт со стодолларовой купюрой.

- Спасибо за все. Благодаря вам я смогла прекрасно отдохнуть. Это от меня лично.

- Спасибо за внимание, доктор. - С этими словами Нимит принял конверт.

- Нимит, а у нас есть еще время выпить где‑нибудь кофе?

- С удовольствием составлю вам компанию.

Они пошли в кафе, где она выбрала черный, а он свой изрядно сдобрил сливками. Сацуки некоторое время вращала кружку, поставив ее на блюдце.

- По правде говоря, есть у меня одна тайна, которую я до сих пор не рассказывала никому, - наконец‑то заговорила женщина, обращаясь к Нимиту. - До сих пор никому не могла ее открыть и так и жила, храня ее в себе. Но сегодня… сегодня хочу, чтобы вы меня выслушали. Почему? Вряд ли мы увидимся снова. Не успел скоропостижно скончаться мой отец, мать, не говоря мне ни слова…

Нимит поднял руки, словно бы отгораживаясь ладонями от Сацуки, и решительно закачал головой.

- Доктор, прошу вас, больше ни слова. Как сказала вам та старуха, ждите сон. Я понимаю ваше состояние, но слово - не птица, вылетит - не поймаешь.

Сацуки проглотила остаток фразы и прикрыла глаза. Глубоко вздохнула, выдохнула…

- Нужно дождаться сна, доктор, - мягко говорил ей Нимит, словно внушая что‑то. - Сейчас самое время потерпеть. Бросьте свои слова. Слова превращаются в камень.

Он протянул руку и тихо взял ее ладонь в свою. Рука его на ощупь была гладкой и молодой. Будто он холил свои руки, облачал их в дорогие перчатки. Сацуки открыла глаза и посмотрела ему в лицо. Нимит отпустил ее руку и сплел над столом пальцы.

- Мой норвежский хозяин был родом из Лапландии - сказал он. - Вам, пожалуй, известно, что Лапландия расположена на самом севере Норвегии. Недалеко от Северного полюса, там много оленей. Летом нет ночи, зимой - дня. Он. скорее всего, не мог выносить холода и приехал в Таиланд. Согласитесь, здесь -полная противоположность Норвегии. Он любил Таиланд и готов был здесь умереть. Однако вот какая штука: он до самой своей смерти с любовью и нежностью вспоминал свою родину - городок в Лапландии. Часто рассказывал мне о нем. Но при этом ни разу не побывал там за все тридцать три года. Думаю, на то у него были какие‑то особые причины. У него тоже лежал на душе камень. - Нимит взял чашку, отпил глоток и бесшумно вернул ее на место. - Однажды он рассказал мне историю о белом медведе. О том, насколько эти звери одиноки. Они спариваются только раз в году. В их мире супружеских отношений не существует. Просто случайно встречаются блуждающие по ледяным просторам самец и самка, и на месте встречи происходит случка. Причем совсем недолгая. Когда все позади, самец, будто чего‑то опасаясь, спрыгивает с самки и убегает с того места. Буквально убегает, ни разу не обернувшись. И затем весь год живет в глубоком одиночестве. Никаких взаимоотношений у них не существует. Никакой нежности друг к другу не питают. Вот такой рассказ о белых медведях. По крайней мере, норвежец рассказывал мне так.

- Да, странная история, - сказала Сацуки.

- Действительно, странная… - Лицо Нимита посуровело. - Тогда я спросил хозяина, ради чего живут белые медведи? А он с улыбкой, словно понимая, о чем я, ответил мне вопросом: «Нимит, а мы ради чего живем?»

Самолет набрал высоту, погасло табло «Пристегните ремни». Вот я опять возвращаюсь в Японию, - подумала Сацуки. Она попыталась было задуматься о будущем но вскоре перестала. Слова превращаются в камень… Кажется, так говорил Нимит? Она глубже вжалась в кресло и закрыла глаза. Затем вспомнила цвет неба, который видела, плавая на спине. Вспомнила мелодию Эрролла Гарнера «Я вспомню апрель». Нужно поспать, - подумала она, - нужно просто уснуть. И ждать, когда приснится сон.