От редактора 2 page

- Ма? - сказал я. - Ты не должна звонить мне на работу.

- Старый хрыч умер.

Сердце мое сжалось.

- Что ты сказала?

И она повторила, на сей раз тверже, даже не пытаясь скрыть ухмылку:

- Старый хрыч умер.

Когда я в первый раз снова увидел деда, то не узнал его. Всю жизнь он был рядом со мной, а я не смог найти его в комнате, наполненной незнакомыми людьми.

Я был слишком расстроен и потрясен, чтобы ехать на велосипеде, а потому запрыгнул в автобус номер 176 на привокзальной остановке и, томясь и тоскуя, просидел всю дорогу, пока автобус полз как черепаха по Ватерлоо, по Элефант и Касл, по Уолуорту и Камберуэлл-Грин, прежде чем, проскрежетав тормозами, остановился возле длинной стены из красного кирпича. Весь путь до Сент-Чада[11]я просидел на краешке сиденья рядом с толстяком в футболке с Гарфилдом,[12]он уминал цыпленка из картонной коробки и слушал неприлично громкую поп-музыку.

Проскочив через раздвижные двери в больницу, я минут десять бродил с потерянным видом, пока какая-то медсестра не сжалилась надо мной и не направила в палату Макена[13]- реанимационную в самом конце пятого этажа, отделенную от остальных помещений толстой стеклянной перегородкой. Внутри на узких кроватях лежали шесть или семь стариков - неподвижных, безмолвных, без признаков жизни. В палате висел стойкий запах хлорки, мыла, мастики и всепроникающий предательский душок разложения.

В нескольких кроватях от меня сиделка поправляла подушку под больным и что-то бормотала, явно пытаясь говорить утешительным тоном.

- Прошу прощения, - заговорил я.

Женщина повернула ко мне голову, но при этом не оставила своего занятия.

- Да?

- Я ищу своего деда.

- Фамилия?

Говорила она, мне показалось, с каким-то акцентом, вроде бы восточноевропейским.

- Его фамилия Ламб.

Она смерила меня презрительным взглядом, словно я спросил, есть ли в больнице бар.

- Он мой дед, - довольно неуверенно добавил я.

- У вас за спиной. - Она бросила в мою сторону еще один пренебрежительный взгляд и вернулась к своему занятию.

Старый хрыч, лежащий без движения и сознания, постарел лет на сто с того времени, когда я видел его в последний раз. Теперь он являл собой все то, чего в нем раньше и заметно-то не было - хрупкий и хилый, слабый и увядший. В носу и ушах - заросли седых волос, кожа натянута на скулы. Тело его опутывали трубки, провода, металлические шланги, таинственным образом соединенные с пластиковыми мешочками, наполненными какой-то жидкостью, и монитором, который настырно бикал через определенные промежутки времени.

За дедом было большое окно, которое кто-то в приступе скаредного веселья украсил одной-единственной ниткой облезлой мишуры. Лучи слабого зимнего солнца играли на его груди и высвечивали пыль, оседавшую вокруг него, словно конфетти.

Я нашел стул, подтащил его к кровати, сел и тут же стал мучиться мыслью - нужно ли было принести виноград? Цветы? Шоколад? Хотя представить себе, как бы он мог всем этим воспользоваться, было довольно затруднительно.

Я попытался говорить с ним. Вроде такие вещи помогают? Помнится, я где-то читал, что если начинаешь болтать так, будто все в полном порядке, то людям в его состоянии это идет на пользу.

- Дед, это я, Генри. Извини, давно к тебе не заглядывал. Работы выше головы. Ты же знаешь, как у нас всегда перед Рождеством… - Но голос мой звучал глухо и неискренне, поэтому я замолчал и какое-то время сидел, не раскрывая рта, только слушал холодные размеренные звуки, издаваемые аппаратом.

Наконец я услышал за спиной чьи-то шаги. По цоканью ее высоких каблучков и запаху единственных духов, которыми она пользовалась, я понял, кто это, еще до того, как она открыла рот.

- Бедный старый хрыч, - сказала она. - Даже мне теперь его жалко.

Вы, наверное, удивились, что она вообще пришла. Откровенно говоря, я и сам этого до конца не понимаю. Правда, отношения между ними всегда были такие сложные.

Мама обняла меня за талию большими полными руками и прижала к себе. Застигнутый врасплох, сжатый, словно кольцами анаконды, и объятый сногсшибательным запахом, я снова превратился в восьмилетнего мальчика и на секунду даже почувствовал себя почти счастливым.

Мы молча посидели рядом с его кроватью. Я взял старика за руку, а мама вытащила журнал головоломок и погрузилась в разгадывание судоку с упорством и целеустремленностью Алана Тьюринга,[14]расшифровывающего очередную шифрограмму из Берлина. В палате стояла тишина - лишь прерывисто побикивал аппарат, подключенный к деду, шуршал по бумаге мамин карандаш, изредка проходила сестра да вдали позванивал телефон. Мы не видели никаких докторов, никто не зашел и не спросил у нас, кто мы такие и что здесь делаем, а другие пациенты, лежавшие в этой палате, вообще не издавали ни звука - ни малейшего стона или писка. Не знаю толком, чего я ждал - наверное, предсмертных хрипов, рваного дыхания, бреда, однако умирание оказалось делом куда более тихим, чем можно было подумать. Мы просидели в этом ужасающем антураже около получаса, когда в окне за дедом что-то появилось. Сначала я увидел копну рыжих волос, раздуваемых ветром, потом замызганное узкое лицо, затем яркий желтый жилет, наконец брызнула пена, и по стеклу начала елозить обратная сторона губки.

Зрелище было фантастическое - этот человек словно парил в воздухе. Иллюзия рассеялась, только когда мойщик окон заглянул через стекло, уставился на мою мать и подмигнул. Мама хихикнула - звук был совершенно неуместный, словно смех в морге или ухмылка во время кремации.

Я посмотрел на него самым ледяным взглядом, на какой был способен, но с сожалением увидел, как мама улыбается ему в ответ.

Словно отвечая на этот безмолвный флирт, система жизнеобеспечения выдала какой-то щебет, выбивающийся из ритма, писк огорчения, электронное икание. Я тут же забыв о мойщике окон, вскочил на ноги и бросился искать помощи. Однако аппарат вернулся к прежнему ритму, и мама, не переставая уголком глаза восхищаться мойщиком, сказала, чтобы я прекратил дергаться и сел на место. Очень скоро она ушла, пробормотав что-то о встрече с приятельницей, с которой, мол, договорилась выпить по рюмочке.

Явно не получив приглашения присоединиться к ним, я остался с дедом, сжимая его руку в своих, пока наконец не вернулась сиделка, она проворчала, что приемные часы закончились, и показала мне на дверь. Я положил руку деда на кровать и, испытывая чувство вины и благодарности, направился на свет божий, а биканье аппарата еще долго оставалось в моих ушах.

На улице было холодно, уже сгущалась темнота - день сдавался на милость нетерпеливых зимних сумерек. Мое дыхание клубилось в воздухе, и хотелось поскорее попасть домой, но тут случилось что-то абсолютно невероятное.

Сначала я услышал шум - какой-то слабый, приглушенный вскрик, далекий вопль неожиданного страха. Потом воздух передо мной словно задрожал, и я увидел какое-то пятно, кинетический мазок рыжеватого, желтого и черного цветов. Наконец раздался глухой, решительный удар, и что-то крупное, телесное шмякнулось и мучительно распростерлось у меня перед ногами.

Я замер, потом отвернулся. Потом снова посмотрел под ноги - не выдумал ли я все это. Но нет: он по-прежнему лежал передо мной.

Человек свалился с неба, пролетел в нескольких дюймах от меня.

Не в силах пошевелиться, я уставился на него, а он, едва дыша, смотрел на меня. Я смутно припомнил это замызганное лицо, копну рыжих волос. Земля вокруг упавшего человека сверкала битым стеклом, подсвеченным искусственным светом из больницы - миниатюрное созвездие на земле.

- Генри…

Откуда ему известно мое имя? Откуда, черт побери, больничный мойщик окон знает мое имя?

- Генри?

- Здрасьте.

Даже мои собственные уши услышали всю глупость моего ответа. Вдалеке - громкие слова команд, рев двигателей, бегущие к нам люди.

- Ответ: «да», - проговорил он. Каждое слово давалось ему с трудом и звучало хрипло, отрывисто.

Я опустился рядом с ним на колени, не представляя, что делать дальше, отыскивая подходящее клише.

- Не разговаривайте, - сказал я. - Не пытайтесь двигаться.

Но мойщик окон, казалось, был исполнен решимости говорить.

- Ответ… - снова прохрипел он, глаза его горели огнем, словно он собирался сказать что-то самое важное в его жизни. - Генри, - издал он ужасающий горловой звук. - Ответ: «да»!

Потом меня оттолкнули прибежавшие на помощь люди, профессиональные спасатели жизней в развевающихся халатах и с точно сформулированными вопросами; в воздухе носилось: «не прикасайтесь к нему», и «как он выпал», и «нужно занести его внутрь». Мне помнится, что не раз повторялось слово «чудо». Даже когда они уносили его, аккуратно положив на носилки и дав что-то для облегчения боли, он не сводил с меня глаз, снова и снова повторяя те же слова:

- Ответ: «да».

Я смотрел на него, не в силах двинуться с места.

- Ответ: «да».

Он попытался приподняться на носилках и прокричал:

- Ответ: «да»!

Наверное, это странно, если тебе до тридцати осталось всего ничего - доплюнуть можно, а ты ни разу ни в кого не влюблялся. Все, что я могу сказать по этому поводу: ожидание стоит свеч.

Я познакомился с Эбби за полгода до этого, заметив ее объявление в рубрике «Сдается внаем» городской газеты. Я зашел посмотреть, что у нее за свободная комната, и, как только она открыла дверь, сразу же понял, что не хочу делить жизнь ни с кем другим. А еще я сразу понял, что такая ослепительная красотка в узких джинсах и канареечного цвета туфельках всегда останется лишь моей недосягаемой мечтой.

Когда я, рассказав полутора десяткам разных людей историю о том, как мойщик окон с незабываемым шмяком грохнулся передо мной, вернулся домой, она сидела в гостиной - сутулилась перед телевизором, древним ящиком, который, по ее словам, стоял здесь, когда она купила квартиру.

Эбби выглядела усталой и растрепанной, без конца клевала жареную картошку с тарелки, но при этом умудрялась блистать фантастической красотой.

Я сказал «привет», и при звуке моего голоса домохозяйка попыталась сесть ровно.

- Присаживайся, - сказала она, не переставая жевать и беря в руку пульт, чтобы выключить телевизор. - Несколько дней тебя не видела. - Эбби подвинула тарелку в мою сторону. - Ешь картошку.

- Да я не хочу.

- Ну пожалуйста. Мне одной ее не прикончить.

- Нет, правда, я…

- Ты что - ел?

- Нет, но…

- Тогда поешь.

- Ты уверена?

- Абсолютно.

- Ну, пожалуй, поем. Спасибо большое.

- Не за что.

Я сунул ломтик картошки в рот.

- Как прошел день? - спросила Эбби, после чего я впервые, пожалуй, за десять лет разразился слезами.

Потом мы разговаривали. Промокая тайком нос салфеткой, я рассказал ей о деде, телефонном звонке матери и о человеке, свалившемся с небес. Мой рассказ вроде бы вызвал у нее сочувствие, и в какой-то момент она даже сделала неловкое движение в мою сторону, словно чтобы обнять, но я отпрянул, и она подалась назад.

- Генри, - сказала она, когда я закончил свой рассказ. В голосе ее слышалось желание приободрить меня.

- Да?

- Когда у тебя день рождения? Ты говорил - скоро.

- Ах да. Я почти забыл. В понедельник. А что?

- Да так, подумала просто. - Она подняла брови и, казалось, хотела добавить что-то еще, но в это время зазвонил телефон.

Эбби сняла трубку.

- Сейчас, - сказала она и посмотрела на меня. - Это тебя.

Нахмурившись, я взял трубку.

- Да?

Голоса я не узнал. Вроде бы он принадлежал пожилой женщине - хрипловатый и решительный, хотя и слышалась в нем некоторая хрупкость.

- Мистер Ламб? Мистер Генри Ламб?

- Да.

- Добрый вечер, мистер Ламб. Я из компании «Окна Гадарин». Я вот подумала, а не предложить ли вам вообще поменять окна?

- Знаете, это не моя квартира, - сказал я. - Я только снимаю здесь комнату. Но в любом случае ответ наверняка «нет». И мы бы хотели, чтобы в будущем вы не звонили так поздно. Я бы даже сказал, чтобы вы вообще больше не звонили.

Женщина посетовала на мою невежливость и бросила трубку.

- Торговый агент? - спросила Эбби.

- Стеклопакеты, кажется. Ничего важного.

- Вот как.

Она робко улыбнулась мне. Я улыбнулся ей в ответ, и несколько секунд мы улыбались друг другу как два идиота, все еще чувствуя головокружение от этой неожиданной близости, все еще не ведая об ужасе, который уже стучался к нам в дверь.

Следующий день поначалу вроде бы ничем не отличался от других.

Как и обычно, я проснулся за несколько секунд до звонка будильника. Как и обычно, выбрался из кровати, облазил холодильник в поисках чего-нибудь съестного и тянул время в надежде, что удастся взглянуть на Эбби. Как и обычно, я ушел разочарованный.

Велосипед свой я оставил на автомобильной парковке у работы, а потому мне пришлось тащиться в метро и висеть, держась за поручень восемь остановок по Северной линии и вдыхая запах застоялого пота и пародонтоза. На работу я опоздал и, все еще полусонный, тут же направился в туалет. Я деловито плескал себе в лицо холодной водой, когда из одной из кабинок появился Питер Хики-Браун, извлек из кармана расческу, похожую на выкидной нож, и начал аккуратно зачесывать назад седеющие волосы. Он не повернулся в мою сторону, лишь восторженно глазел на себя в зеркало - толстобрюхий Нарцисс в офисном сортире.

- Как там дела у Бабс? - спросил он, закончив свою процедуру.

- Думаю, прекрасно.

- Вы ее вчера ввели в курс дел?

Я ответил, что да, конечно, ввел.

- Экспедицию вы ей показывали?

Экспедицию?

- Нет. А зачем?

- Я думаю, нужно ей показать.

- Мне там не нравится.

- Ну и что? Спокойнее, Генри. Проводите ее туда. - Он включил холодную воду, смочил пальцы, уложил волосы у висков за уши. - Фил говорит, что вам пришлось вчера удрать с инструктажа.

- Неожиданные семейные дела.

Хики-Браун нахмурился, но не из сочувствия ко мне, единственное, что его заботило, - как бы не пострадала работа его отдела, как бы я не отстал с его драгоценной каталогизацией; его в ужас приводила мысль, что, если я не справлюсь со своими обязанностями, нас завалит лавина древних аттестационных листов и протоколов заседаний на бумаге цвета проказы.

- Все в порядке? - спросил он.

- Не знаю, - сказал я. - Честно, не знаю.

- Вас ждет развлечение, - сказал я Барбаре, отыскав ее возле ксерокса. - Питер хочет, чтобы вы познакомились с экспедицией.

Экспедиция располагалась на самом нижнем этаже здания - вонючая, заброшенная и нелюбимая. Здесь вечно ломалось отопление, а потому постоянно было сыро и жарко. До Рождества оставалось всего ничего, а на столах у всех стояли вентиляторы, которые злобно урчали, недовольные тем, что ими пользуются не в сезон. Воздух здесь был отвратительный - застоялая смесь пота и грязных носков.

- Вот отсюда все и начинается, - сказал я. Я уже устраивал такую экскурсию в прошлом году - группе ребятишек, пришедших на «День открытых дверей для твоего ребенка». - Здесь происходит сортировка папок.

Помещение было занято четырьмя столами на козлах, уставленных высокими стопками папок мышиного цвета; за столами сидели по трое-четверо работников, за исключением последнего, за которым работал один человек. Когда мы вошли, некоторые из этих несчастных, прыщеватых и мокрых от пота людей подняли на нас безразличные взгляды. Они сортировали папки - сюда стенограммы, сюда меморандумы, сюда планы действий, графики и годовые отчеты, укладывали все в алфавитном порядке и складывали на тележки. Позднее в этот же день кто-нибудь откатывал тележки в лифт и развозил по соответствующим хранилищам. Это было сердце нашей службы, отсюда все и начиналось.

- Здесь большая текучесть кадров, - сказал я. - Люди тут долго не задерживаются. - Я показал в дальний конец комнаты, где за столом в одиночестве сидела женщина, она открывала одну посылку за другой и со сноровкой робота обвязывала бечевкой их содержимое. - Кроме нее.

Пальцы-сосиски, желтоватая кожа, обрюзгшая, прямые сальные волосы, лицо опухшее, розовое и рыхлое, как пластилин. Рядом с ней стояла великанская бутылка колы, и она с маниакальной регулярностью прикладывалась к ней - так, наверное, младенец, подчиняясь слепому инстинкту, теребит губами материнский сосок. Как и обычно, пот тек с нее градом, а на одежде темнели влажные пятна.

- Привет, - сказал я, понимая, что не могу вспомнить ее имя. Пам? Пэт? Пола? Мне сто раз называли ее имя, но оно не задерживалась у меня в голове. Толстуха издала в ответ какой-то неразборчивый звук.

- Это Барбара, - сказал я, произнося слова, видимо, чересчур уж выразительно. - Она будет работать наверху.

Женщина издала еще один неопределенный звук («брвет») и снова потянулась к бутылке колы.

Мы направились к выходу, и Барбара прошептала:

- Что с ней такое?

- Никому не хочется спрашивать. Бедняга работает здесь столько, что никто уже и не упомнит. Она стала символом всего этого заведения.

- Уж скорее его рабыней, - довольно жестко пробормотала Барбара.

Поддавшись какому-то странному порыву, я обернулся. Не донеся бутылку до губ, женщина смотрела на нас, ее рыхлое лицо пылало ненавистью. Меня внезапно охватило чувство вины и стыда, кровь бросилась мне в лицо, и я поторопил Барбару прочь из этой комнаты с ее брюзжащими вентиляторами, всепроникающим запахом пота и безмолвными обвиняющими глазами женщины. Мы оба, испытывая облегчение, направились вверх по лестнице.

С мамой я встретился за ланчем в кафе «Нерон».

- И сколько ты там еще вчера оставался? - спросила она, прихлебывая кофе латте.

Я хотел было рассказать ей о том, что случилось с мойщиком окон, но потом, предвидя ее реакцию, отказался от этой идеи.

- Недолго. Я ничем не мог ему помочь.

- Он сам себе все это устроил, - сказала она. - Мы все знаем, что выпить он был не дурак.

- Он поправится? - спросил я тихо.

Мама пожала плечами.

- Кто это может знать? - Она зевнула. - Ты уж его навещай. Твой отец хотел бы этого.

- Я сегодня вечером опять к нему пойду, - сказал я.

Это сообщение, казалось, удивило ее.

- Правда?

- Хочу побыть с ним. У него ведь больше никого нет.

- И кто же в этом виноват? Вообще-то, дорогой, я хотела попросить тебя об услуге.

Теперь стало понятно, зачем она позвала меня на ланч.

- И что же это за услуга?

- Насчет его дома. Одному богу известно, откуда у меня комплект ключей от него. Будь умницей - загляни туда завтра-послезавтра. Ну, просто посмотри, не разгромил ли кто его жилье, не перевернули ли все вверх дном.

Она шваркнула связкой ключей об стол, словно ставя точку в этом деле: мол, езжай - и обсуждать тут больше нечего.

- Мы могли бы съездить туда вместе, - с надеждой в голосе проговорил я.

- Радость моя, я уезжаю.

- Уезжаешь?

- В Гибралтар. С Горди.

Я поставил чашку на стол, боясь расплескать кофе.

- Кто такой Горди?

- Приятель. Не брюзжи, дорогой. Он в бизнесе.

- Еще один актер?

- Вообще-то продюсер. Он забронировал нам номер в таком чудном отеле.

- Здорово.

- Ну не смотри ты букой. Я счастлива. А ты ради нас поухаживай за старым хрычом. А если что случится - ты нам брякни.

Я кивнул, не сводя глаз с остатков своего сэндвича.

Из маминой сумки раздался звон. Она вытащила оттуда мобильник и приложила его к уху.

- Горди! Нет, я все еще с ним. - Прыснув со смеху, она повернулась ко мне. - Горди передает тебе привет.

- Привет, Горди, - сказал я.

- Нет-нет, - протянула она, неожиданно переходя на капризный детский голосок. - Я думаю, он ворчит, потому что переживает за дедушку.

Она поцеловала меня в лоб, помахала на прощание рукой и вышла из кафе на улицу, продолжая изливать свои нежности, щебетать на весь мир ничего не значащие ласковые словечки.

Я посмотрел на недоеденный сэндвич и отодвинул тарелку - аппетит у меня вдруг пропал.

Не успел я вернуться за свой стол, как меня вызвал к себе в кабинет Питер Хики-Браун.

Рядом с ним сидел какой-то незнакомый человек. У него было кукольное личико, чистая, отпилингованная кожа, и вообще он излучал здоровье, являя собой ходячую рекламу образцового ухода за собой. Когда я вошел, он посмотрел на меня, но не улыбнулся - лишь молча устремил взгляд в моем направлении.

- Вы хотели меня видеть? - спросил я.

Хики-Браун, на сей раз необычно мрачный, предложил мне сесть. Я с удивлением обнаружил, что если утром галстука на нем не было, то теперь есть, а почти все свои побрякушки он снял.

- Это мистер Джаспер.

Я протянул руку над столом.

- Здравствуйте.

Человек продолжал смотреть на меня. Я заметил, что в одно ухо у него вставлена какая-то пластмассовая штуковина телесного цвета, и помню, что подумал (насколько же наивным это кажется теперь), уж не туг ли он на ухо.

- Меня зовут Генри Ламб.

По-прежнему никакой реакции. Я в смущении убрал руку.

Питер откашлялся.

- Мистер Джаспер из другого отдела.

- Из какого?

Вид у Хики-Брауна был такой, словно он толком и сам не знал ответа на этот вопрос.

- Особого отдела. Насколько мне известно, в функции этого отдела входит защита интересов наших служащих.

Наконец незнакомец заговорил.

- Нам нравится думать о себе, - бесстрастно произнес он, - как об отделе, которому ничего не безразлично.

Хики-Браун сложил пальцы, словно в молитве.

- Послушайте, мы знаем, что вчера что-то случилось. Что-то, связанное с вашим дедом.

Человек, которого мне представили как Джаспера, смерил меня ледяным взглядом.

- Что случилось с несчастным стариком?

- Врачи полагают - удар, - ответил я, поборов в себе желание спросить, какое его собачье дело.

- Он поправится?

- Доктора не уверены. Хотя, на мой взгляд, это маловероятно.

Мистер Джаспер устремил на меня взгляд, но больше ничего не сказал.

Я посмотрел на своего босса.

- Что-нибудь еще, Питер?

Он выдавил из себя неискреннюю улыбку.

- Мы беспокоимся о вас. Нам необходимо знать, что с вами все в порядке.

- Все прекрасно.

- Конечно. Но послушайте меня. Если вам нужно будет уйти - вы мне только скажите. Только подмигните.

- Конечно.

Джаспер продолжал поедать меня холодными немигающими глазами.

- Это все? - спросил я.

Хики-Браун бросил взгляд на Джаспера, и незнакомец сделал едва заметное движение головой - при правильном освещении, если прищуриться, это можно было принять за кивок согласия.

- Вот и ладушки, - сказал Питер Хики-Браун. - Вы можете идти.

Выходя из кабинета, я чувствовал, как незнакомец, словно лазером, сверлит мне враждебным взглядом спину.

После работы я отвязал свой велосипед и поехал в больницу. Хотя изменений в состоянии деда не произошло, я успокаивал себя уже тем, что хуже ему не стало, и мне показалось, что никаких мучений он не испытывает. Я взял его за руку и рассказал о том, как прошел день, о толстухе в подвале, о моем ланче с мамой и визите мистера Джаспера.

Кто-то прошаркал у меня за спиной. Сиделка.

- Ну, теперь вы своего дедушку узнаете?

Я покраснел от стыда.

- У него грустный вид, - сказала она.

- Грустный?

- Он был на войне.

- Вообще-то, - поправил я ее, - дед не воевал. Он хотел, но его не взяли. Что-то у него, кажется, было с сердцем не так.

Сиделка только улыбнулась в ответ.

- Нет-нет, он был на войне. Определенно был.

Она развернулась и поспешила прочь - подошвы ее туфель поскрипывали на линолеуме.

Я снова посмотрел на деда.

- Ты ведь не был на войне? - спросил я. Хотя, конечно, никакого ответа не ждал.

- На какой еще войне?

Полчаса спустя, когда время для посещений подошло к концу, я спустился на первый этаж и был уже неподалеку от выхода, но тут увидел пациента, которого сразу же узнал. Вид у него был довольно веселый. Он сидел на кровати, опершись на подушку и погрузившись в чтение таблоида. Его загипсованная левая нога была подвешена в воздухе. Он был похож на какого-нибудь статиста из сериала «Продолжаем»,[15]этакий актер второго плана с лицом-картофелиной, который влюбленными глазами смотрит, как вихляет задницей Барбара Виндзор,[16]и хихикает над грязными шуточками Сида Джеймса.[17]

Я остановился перед его кроватью.

- Я вас знаю.

Человек оторвался от газеты. Это явно был он. Замызганное лицо, копна рыжих волос, вид веселого распутника - все это узнавалось безошибочно.

- Мне не кажется, что мы встречались, - сказал мойщик окон.

- Вы упали, - сказал я. - Вы упали прямо мне под ноги.

- Извини, приятель. Ничего такого я не помню.

Я кивнул на растяжку и шкив.

- У вас сломана нога?

- Не, это я ради смеха. А ты чего подумал?

- Извините, просто вы, кажется… Не хочу показаться грубым, но вы, похоже, в полном порядке.

- А почему нет?

- Вы пролетели пять этажей.

- Значит, я сделан из хорошего материала.

Явно раздраженный, он демонстративно уткнулся в свою газету.

- Вчера, - сказал я, - после того, как вы… приземлились.

- Что?

- Вы пытались мне что-то сказать. Вы все время повторяли: «Ответ: „да“».

Он фыркнул.

- Правда? Ну чего только не скажешь, если так ударишься. Наверное, мозги набекрень были.

- И вы не знаете, почему вы мне это говорили?

- Парень, да я не помню ничего. - Он посмотрел на меня рассерженным взглядом, в котором вдруг забрезжило узнавание. - Слушай, где я тебя видел?

- Ага, - сказал я, - значит, вспоминаете?

- Я тебя видел по телику, - сказал он. - Ты - Малыш.

Сердце у меня упало.

- Был когда-то, - отрезал я. - Был Малышом. Давно перестал.

- Я помню это ваше шоу. Что ты там говорил?

Мне захотелось поскорее уйти.

- Я тут ни при чем. Это дед виноват.

Мойщик окон начал хихикать, потом вдруг резко оборвал смех.

- Но все это было не очень смешно.

- Спасибо, - сказал я.

- Если подумать, то это шоу было никакой не ситком, а настоящий дряньком.

- Всегда приятно встретить поклонника.

- Тебе лучше сматываться. Приемные часы закончились.

- Ну что ж, извините, что побеспокоил.

- Вон тебя твой дружок ждет. - Он кивнул мне за спину.

- Что?

- Вон там. У дверей.

Он был прав. В другом конце палаты у самой двери стоял человек и наблюдал за нами. Он выскочил за дверь, как только увидел, что я двинулся в его направлении, но я уже увидел достаточно, чтобы узнать того самого типа из кабинета Питера. Мистер Джаспер. Мойщик окон с видом человека, который не желает, чтобы его беспокоили, принялся изучать результаты футбольных матчей. Я вышел в холод на улицу, но если Джаспер и был там минуту назад, то теперь его нигде не было видно. Я сел на велосипед и поехал домой, а в голове у меня теснились вопросы, на которые я не находил ответа.

Эбби не спала, листала справочник о расторжении брака. Моя домохозяйка работала в какой-то таинственной должности в одной городской юридической компании, хотя чем именно она там занималась, оставалось для меня загадкой. Я несколько раз спрашивал ее об этом - мне отчаянно хотелось поговорить с ней хоть о чем-нибудь, но она всегда отвечала уклончиво, говорила, что это такая скукотища - мухи дохнут - и рассказывать тут не о чем. Чем бы она там ни занималась, работа эта ее достала, и она не раз говорила мне, что хотела бы найти своей жизни какое-нибудь иное применение, поинтереснее, что-нибудь более благородное и достойное.

- Генри! Я уже начала волноваться.

- Я был в больнице.

- Никаких изменений?

- Никаких изменений.

- Садись. Я сделаю тебе кофе. - Эбби вскочила на ноги и исчезла в кухне - я даже возразить не успел. - Тебе ведь две ложки сахара?

Я ответил благодарным «да» и откинулся на спинку дивана, радуясь тому, что день подходит к концу.

Эбби сунула мне в руки горячую чашку, и я поблагодарил ее. На ней была мешковатая футболка, на несколько размеров больше, чем требуется, и мне немного стыдно признаться, но я спрашивал себя - а надето ли на ней что-нибудь под этой футболкой.

Она села, скрестив ноги, на полу.

- Генри, а ты не… - Она смешалась. - Ты не заметил, что я немного изменилась?

- Ты что имеешь в виду?

- Ну, ты не видишь во мне ничего нового?

Радуясь возможности полюбоваться лицом Эбби, так чтобы она при этом не подумала, будто я таращусь на нее, я минуту-другую смотрел на нее не отрываясь.

- Нет, - сказал я наконец. - А что - должно быть заметно?

Она дотронулась пальцем до своего носа, и тут я наконец понял, что она имеет в виду крошечную золотую горошину, едва заметную и похожую на созревший дорогой прыщик. Первое, что мне пришло в голову: она сделала это, чтобы произвести впечатление на какого-нибудь жеребца с квадратной челюстью со своей работы, эдакого широкоплечего красавца адвокатского племени.