ВИФЛЕЕМСКАЯ ЗВЕЗДА 3 page

– «В той стране были на поле пастухи, которые содержали ночную стражу у стада своего».

Граф задумчиво наблюдал за ней. Он не мог четко разглядеть ее в темноте, но был уверен, что ее щеки все еще пылали, а глаза все еще сияли. Они ужинали в Мэйфилдсе, затем поехали на представление «Мессии» Генделя в сопровождении шести друзей, потом пили поздний чай и играли в карты в Белламисе.

Она с таким нетерпением ждала Рождества, что говорила об этом каждому встречному, кто был готов ее выслушать, а, казалось, что слушать Эстель были готовы почти все. Эстель поведала, что она и ее муж будут праздновать Рождество дома, что приедут ее мама и папа, и женатый брат с женой и двумя детьми, и холостой брат. А так же будут свекровь и две сестры мужа со своими семьями. И две тети и несколько кузенов. Еще неделя и они начнут прибывать.

Она была так рада, что он согласился остаться в Лондоне несколькими месяцами ранее и провести в этом году Рождество в кругу семьи. Но вот он сам совсем не воодушевлял ее. Казалось, он не был способен вызывать в ней подобные эмоции.

– Этим утром я истратила целое состояние, Алан, – сказала она, поворачивая голову в его сторону. И по этому голосу он мог судить, что она все еще кипит от возбуждения, хотя вся ее аудитория состояла из него одного. – Я накупила столько подарков, что Джаспер выглядел озадаченным, когда я направилась к карете. Я думаю, что он задавался вопросом, как мы разместим все пакеты внутри, – засмеялась она.

– Ты довольна? – спросил он.

– Я люблю Рождество, – ответила она. – С лета я живу, как самый жадный во всем мире скряга, только лишь для того, чтобы все промотать на Рождество. Мне кажется, что я люблю дарить подарки больше, чем получать их. Я купила Ники небольшие карманные серебряные часы. Такая милая маленькая детская вещичка. Ты должен их увидеть, – она засмеялась. – Думаю, что он не разбирается во времени. Я должна буду его научить.

– Ты купила такие дорогие подарки и другим слугам тоже? – спросил он.

– О, конечно нет, – она снова засмеялась. – Тогда мне следовало бы жить, как нищенке, в течение пяти лет. Но я действительно кое-что приобрела для них для всех, Алан. Они ведь не будут возражать, что для Ники я припасла что-то особенное, не так ли? Он ведь всего лишь ребенок, и, скорее всего, за всю свою жизнь никогда не получал никакого подарка. За исключением морской ракушки, конечно.

– Ты кого-нибудь встретила из знакомых?

– Я была с Изабеллой, – ответила она. – Мы поздоровались с несколькими знакомыми, – и чуть-чуть поколебавшись, добавила. – Ни с кем особенным.

– Мартиндэйл не является особенным? – уточнил он спокойно. – Или Порчестер?

Снова возникла маленькая пауза.

– Кто-то рассказал вам, – сказала она. – Мы встретили их на Оксфорд-стрит, и они пригласили нас на чай с пирожными. Я была рада присесть на полчасика. Мои ноги гудели.

– Да? – засомневался он. – Вы не выглядели уставшей.

Она внимательно посмотрела на него.

– Вы видели нас, – сделала она вывод. – Вы были там, Алан. Почему не зашли внутрь?

– Чтобы разбить вашу дружную компанию? – спросил он. – Быть пятым лишним? Я выше этих забав, Эстель.

– О, – выкрикнула она, – вы изобразили из себя мученика. Вы подумали, что я делаю что-то такое, чего не должна была делать. Вполне естественно двум замужним леди выпить чаю с двумя друзьями-джентльменами в кондитерской, переполненной людьми. Недостойно вас предполагать, что это было некое тайное свидание.

Его голос был холоден.

– Любой на моем месте поинтересовался, почему вы решили не рассказать о встрече, если это было так невинно, – парировал он.

– О! – рассердилась она. – Только по одной лишь причине, Алан. Только по одной. Я знала, что вы увидите в этом событие то, чего нет на самом деле. Было легче всего совсем промолчать. Я признаю, что была не права. Но если вы будете шпионить за мной, уверена, вас постигнет разочарование. Однако, размышляя о последней вашей претензии, полагаю, вы не были разочарованы. Хотя нет. Вот если бы оказалось, что там были только я и один из джентльменов. Да, это устроило бы вас больше, не так ли?

– Вряд ли можно шпионить за женой, прогуливаясь по Оксфорд-стрит в середине дня, – ответил он.

– Тогда, почему вы устроили этот допрос? – спросила она. – В надежде, что я солгу или скрою истину? Почему вы просто не сказали, что видели меня с Изабеллой и лордом Мартиндэйлом, и сэром Кириллом?

– Мне не пришлось бы ни спрашивать, ни комментировать, – сказал он. – Если бы встреча была столь невинна, Эстель, и вы, приехав домой, сами рассказали бы мне о том, как провели день и кого видели. Кажется, вы очень легко находите общий язык со всеми нашими друзьями и знакомыми. Вы всегда общаетесь, когда мы порознь. И, тем не менее, для меня вы не находите слов. Какой я могу сделать вывод, кроме того, что вам есть что скрывать?

– Что за чепуху вы говорите! – возмутилась она. – Я беседую с вами весь вечер. Я говорила с вами о концерте, а вы заметили, что я слишком много болтала. Я рассказала вам о подарках на Рождество, а вы намекнули мне, что я слишком много потратила на Ники. Вам кажется, что такое общение доставляет мне удовольствие? Или вам кажется, что мне доставляет удовольствие чувствовать, что я всегда не права? Не думаю, что когда-нибудь удостоюсь хотя бы толики великодушия с вашей стороны.

– Не надо так кричать, – попросил он. – Мы находимся в закрытом пространстве, и я не глухой.

– Я не кричу! – ответила она. – О, да, так и есть, я кричу, потому что у меня нет другого выбора. И если бы вы не были настолько бесчувственным и решительно настроенным обвинить меня во всех грехах, то вы тоже бы кричали. Я знаю, вы бы не смогли сдержать себя в руках. Вы говорите так спокойно только лишь потому, чтобы я вышла из себя раньше.

– Вы сущий ребенок! – холодно отметил он. – Вы никогда не вырастите, Эстель. В этом ваша беда.

– Вот как! – воскликнула она. И громко втянув в себя воздух, продолжила, – уж лучше быть ребенком, чем мраморной статуей. По крайней мере, ребенок имеет чувства. У вас же их нет! Кроме фанатичной привязанности к нормам морали и поведения. Вам бы хотелось иметь жену – этакую маленькую мышку, семенящую за вами вслед, тихую и послушную, придающую еще большую напыщенность вашему положению. У вас нет никаких человеческих чувств вообще. Вы неспособны их испытывать.

– Нам обоим было бы лучше успокоиться, – прокомментировал он. – Ни один из нас почему-то не может сдержаться, чтобы не ранить другого. Угомонитесь, Эстель.

– О, конечно, господин и повелитель, – подчинилась она. Интонация ее голоса неожиданно повторила его громкий и раздраженный тон. – Конечно, сэр. Прошу прощения, что осмелилась потревожить вас, милорд. Утешьтесь, что вам осталось всего несколько недель терпеть мое присутствие. А потом я уеду с мама и папа.

– Кое-кто выглядит так, будто ждет этого с нетерпеньем, – съязвил он.

– Да, – подтвердила она.

Они просидели в тишине до самого дома.

Эстель сглотнула подступивший к горлу комок. Это был такой чудесный день, хотя она и не видела мужа до самого вечера, пока они вместе не встретились в компании друзей. Она так надеялась, что им удастся прожить его без ссор. Она так надеялась, что он придет к ней этой ночью, чтобы предаться нежности, что царила между ними прошлой ночью. Они были так к этому близки.

Эстель оперлась на его руку, когда он помог ей выйти из экипажа, и вскинула голову так, чтобы он не узнал, как она расстроена. Его подбородок затвердел, а глаза были холодны, – чтобы заметить это, ей было достаточно бросить на него один презрительный взгляд.

Он открыл дверь и отошел в сторону, чтобы дать ей возможность первой пройти в холл. Хоть кучер и был хорошо вышколен, тем не менее, было уже поздно, и все другие слуги давно спали. Граф Лайл отказывался от их услуг после полуночи, – он и сам в состоянии повернуть ключ в замочной скважине. Граф объяснил свои необычные взгляды дворецкому еще три года тому назад, когда вступил в права наследования титула и городского дома.

Эстель ждала в холодной тишине, пока он снял с нее плащ и не повесил его на стойку, поднимая подсвечник с зажженными свечами. Но прежде, чем она протянула руку, чтобы опереться на его локоть, он остановил ее предупреждающим жестом, и стоял не шелохнувшись, прислушиваясь.

Эстель вопросительно посмотрела на него. Он медленно, ничего не говоря, вручи ей подсвечник, поглощенный рассматриванием мраморной статуи, которая стояла с одной стороны лестницы, между библиотекой и его кабинетом. Его жест сказал ей, чтобы она оставалась на месте. Он тихо направился к статуе.

Надрывные, громкие рыдания ребенка нарушили тишину еще до того, как граф успел приблизиться к источнику шума. Плач ребенка просто разрывал сердце.

– Что ты здесь делаешь? – спросил граф спокойным тоном, останавливаясь около статуи и посмотрев вниз.

Эстель, пересекая холл, поспешила к нему. Ники стоял между статуей и стеной, с прижатыми к глазам кулачками, одной босой ногой чесал другую через ткань бриджей.

– Я захотел пить, – сказал он, всхлипывая. – Я заблудился.

Граф присел на корточки.

– Ты хотел попить воды? – Уточнил он. – Разве ты спускался в кухню не по лестнице для слуг? Как ты очутился здесь?

Казалось, что рыдания разрывают грудь ребенка.

– Я потерялся, – в конце концов, выдавил он из себя.

– Ники. – Граф протянул руку и откинул со лба мальчика волосы. – Почему ты прятался?

– Я испугался, – ответил мальчик. – Вы поколотите меня? – Его кулачки все еще прижимались к глазам.

– Я же сказал вчера, что тебя не будут здесь бить, ведь так? – спросил граф.

Эстель опустилась на колени и поставила подсвечник на пол.

– Ты находишься в незнакомом доме, и ты напуган, – успокоила она мальчика. – Бедный маленький Ники! Но ты в безопасности, и ты это прекрасно знаешь. Мы не сердимся на тебя.

Она обняла тонкие, сгорбленные плечики и привлекла ребенка к себе. Она успокаивающе гладила его по спине, и рыдания постепенно утихли. Женщина посмотрела на мужа. Он все еще стоял рядом с ней. Перестав всхлипывать, ребенок шумно зевнул. Граф и графиня поняли, что улыбаются, прочитав искорки веселья в глазах друг друга.

– Пошли, – сказала Эстель, – мы уложим тебя в постель, и конечно напоим.

– Я отведу его, Эстель, – сказал граф.

Он выпрямился, беря маленького ребенка на руки. Ники снова зевнул.

Она подняла подсвечник и пошла впереди, спустившись по каменной лестнице, ведущей в кухню, чтобы взять кружку воды, а потом поднялась обратно по ступенькам, ведущим в другое крыло дома, в комнаты для слуг, а точнее, в одну маленькую комнатушку, которая всего лишь день назад еще стояла пустой.

Эстель помогла зевающему Ники избавится от рубашки и надеть ночную сорочку, в то время как ее муж снял с ребенка бриджи.

Она погладила его по голове, откидывая назад волосы, когда он лежал в кроватке, глядя на нее сонным взглядом.

– Засыпай, Ники, – мягко сказала она. – Ты здесь в безопасности, и не должен бояться его светлости и меня, или кого-либо еще. Спокойной ночи. – Она наклонилась и поцеловала его в щечку.

– Поставь кружку возле кровати, – сказал граф, разглядывая умывальник и полный кувшин воды. – И больше никаких прогулок по дому, Ники. Спи. И больше никаких страхов касательно избиения. – Он коснулся пальцами щеки ребенка, и его губы дрогнули, когда в ответ раздался громкий зевок.

Ники резко перестал зевать, когда за его новым хозяином и хозяйкой закрылась дверь. Он закинул руки за голову и хмуро посмотрел в потолок. Мэгс убьет его, если он не принесет хоть что-нибудь в течение следующих дней. И, следовательно, не будет денег для матери.

Но ему было, в конце концов, только десять лет. Час был поздний: больше двух ночи. И сон сморил его.

Она пахла, как сад, подумал он, уплывая, прочь в сновиденья. Или ему представлялось, что так пахнет сад. Хозяин, на самом деле, тоже мягок, хотя и смотрит строго. Но она, ко всему прочему, еще и пахнет, как сад.

***

Граф Лайл взял подсвечник у жены и поднял его высоко, чтобы осветить путь назад в главную часть дома, к их собственным комнатам.

Эстель повернулась к нему лицом, когда они вошли в ее гардеробную. Он посмотрел в ее ласковые светящиеся глаза. Из них ушло холодное презрение.

– О, Алан, – сказала она, – как мое сердце тянется к этому ребенку. Бедная маленькая сиротка, нет никого, кто бы любил его, обнимал и укладывал ночью в кровать.

– Вы все это проделали весьма успешно несколько минут назад, – ответил он.

В ее глазах стояли слезы.

– Он такой худенький, – причитала она. – И так напуган. Спасибо тебе, Алан, что с таким пониманием, по-доброму, отнесся к нему. Он не ожидал этого.

– Я не думаю, что он много знает о мягкости или любви, – ответил он.

– Он не должен работать, – упорствовала она. – Он должен играть. Он должен быть беззаботным.

Мужчина улыбнулся.

– Дети не могут играть все время, – сказал он. – Даже дети нашего сословия берут уроки. Миссис Эйнсфорд не утомит его. Если вы боитесь этого, то поговорите с нею завтра.

– Да, – согласилась она. – Поговорю. Как вы думаете, сколько ему лет, Алан? Он не знал, что ответить, когда я спросила его.

– Я думаю немного старше, чем кажется, – предположил он. – Я посмотрю, что могу сделать, Эстель. Мне нужно навести кое-какие справки.

Ее лицо прояснялось. Она улыбнулась ему.

– Для Ники? – спросила она. – Вы сделаете что-то для него? Правда, Алан?

Он кивнул и дотронулся до ее щеки подушечками пальцев так, как касался ребенка несколько минут назад.

– Спокойной ночи, – мягко сказал он, потом взял одну свечу и вошел в собственную гардеробную.

Он бесшумно закрыл за собой дверь.

Эстель посмотрела на закрытую дверь перед тем, как начала раздеваться сама, предпочитая не будить горничную. Она тут же пожалела, что не принесла извинения мужу за то, что назвала его мраморной статуей. Он не такой. У него были чувства. Он проявил их по отношению к Ники. Но что толку в извинениях? Даже если бы в этот раз она назвала его не таким, хотя, по сути, близким к истине словом, то все равно оставались сотни других сравнений, которые она могла выпалить в ответ на его обвинения. Его слова и подозрения были непростительны.

Десять минут спустя она устроилась на кровати и постаралась не думать о предыдущей ночи. Так или иначе, в скором времени ей предстоит привыкнуть к этому одиночеству. В любом случае ей нужно поспать. Было очень поздно.

Но прежде, чем она нашла удобное положение, чтобы заснуть и отключить свой ум, дверь гардеробной открылась и закрылась, и она поняла, что, в конце концов, не будет одинока. Во всяком случае – пока.

И как только он лег на кровать рядом с ней и коснулся лица одной рукой, чтобы в темноте его губы могли отыскать ее, она поняла, что он больше не сердится на нее. Она положила руку на его мускулистую грудь и открыла губы навстречу его страждущему языку.

***

В течение недели до начала рождественских праздников и прибытия гостей, Эстель чувствовала себя счастливой, занимаясь приготовлениями. Для нее не было большой проблемой дополнительно ходить по магазинам. Ведь не она мыла дом сверху донизу и растапливала камины в спальнях, или заменяла постельное белье и вообще занималась подготовкой комнат к приему временных жителей. И не она готовила еду и пекла.

Но Эстель отдавала распоряжения миссис Эйнсфорд о распределении комнат и согласовывала с поваром меню. И за день до приезда своих родителей, свекрови и нескольких других родственников, она настояла на украшении гостиной венками падуба, ленточками и связками омелы.

Граф был призван на помощь и, в общем, рисковал исколоть себе все пальцы до кости. Он выражал недовольство, держа падуб, прикрепляя его и перемещая, в то время как Эстель стояла посередине комнаты, прижав палец к подбородку, и давала указания.

Но в его недовольстве не прослеживалось гнева. С той ночи, как они вернулись с концерта, они больше не ссорились. И Эстель, казалось, была счастлива, находиться дома, взволнованная ожиданием Рождества. Она часто улыбалась ему. И Алан грелся в ее улыбках, обманывая себя, что это он, а не предпраздничное время пробудило их отношения.

– О, бедный Алан, – сказала она со смехом после одного особенно громкого восклицания, потому что он уколол палец листом падуба. – Как думаешь, сможешь выжить? Давай я лучше поцелую, если ты спустишься ко мне.

– Я – мученик во имя добра, – сказал он, не оглядываясь через плечо, иначе он заметил бы ее румянец, когда она поняла, что сказала.

Омелу перемещали раза три, пока та не очутилась на том месте, которое устраивало Эстель. Это место оказалось не над дверью. По некоторому размышлению она решила, что все смертельно устанут от целования друг друга, а Альма – кузина Алана, которой только семнадцать, со всей взбалмошностью, свойственной ее возрасту, будет весь вечер бегать то в комнату, то из нее. И не над фортепиано – тогда целовались бы только музицирующие.

– Вот так правильно, – сказала она, стоя под последним местом размещения омелы – с одной стороны камина. – Идеально! – она улыбнулась мужу, и он улыбнулся ей в ответ, сцепив руки за спиной. Но он не поцеловал ее.

***

Эстель всегда находила предлог, чтобы видеть Ники каждый день.

– Миссис Эйнсфорд просто отчается сделать из мальчика приличного слугу, – предупредил ее граф за завтраком однажды утром, когда ребенок зашел в комнату, неся ему газету, – если ты будешь продолжать каждый раз, когда он появится, упорно обнимать его за плечи, шептать на ушко и целовать в щечку.

Бедную экономку, наверное, хватил бы удар, если бы она узнала, что ее хозяйка каждую ночь носит кружку шоколада в комнату ребенка, когда тот уже лежит в кровати.

Но он не запрещал ей делать это. По вполне эгоистичным причинам, как признавался он сам себе. Эстель была счастлива оттого, что в доме появился ребенок, и так или иначе ее счастье распространялось и на него тоже, как будто только от него зависело спасение маленького мальчика-трубочиста от жизни, полной тяжелой работы. Она улыбалась ему, и для него сияли ее глаза. Эстель одаривала его нежностью днем, и страстью – ночью.

И, тем не менее, граф Лайл проверил, насколько правдивой оказалась история его нового слуги. Во время беседы с трубочистом он узнал, что Ники, конечно, вовсе не сирота, что у него, по крайней мере, есть мать, а возможно, и отец, и вероятно несколько братьев и сестер болтаются где-нибудь в трущобах Лондона. Трубочист рассказал, что мать мальчика заплатила за его обучение, и пожал плечами, когда граф подверг сомнению сей факт. Мастер предположил, что кто-то, наверное, дал ей денег. Он не знал кто, и почему это должно его заботить?

Мать мальчика не пришла возражать, что у ее сына прервалось обучение.

Вообще никто не пришел. Граф старался не вникать в дальнейшие подробности. Он решил не расспрашивать ребенка, не ставить его перед лицом собственной лжи. Ладно бы, соврал в начале. Но потом?

Неужели Эстель действительно верила, что мальчик искал воду и заблудился? Да, несомненно. Она верила. Она видела перед собой только худого и плачущего сироту, одиноко стоящего в темноте.

Граф все еще ничего не предпринял по этому поводу спустя пять дней после инцидента. Но на пятый день поздним утром, зайдя в свой кабинет, он застал Ники возле своего стола. Мальчик посмотрел на него широко раскрытыми и испуганными глазами.

– Доброе утро, Ники, – сказал граф, закрывая за собой дверь.

– Я принес почту, – пропищал мальчик, указывая на маленькую стопку на столе и продвигаясь бочком к двери.

Лорд Лайл остался на месте, окинув глазами рабочий стол. Его руки, как всегда, были сцеплены за спиной.

– Где она, Ники? – в конце концов, спросил он.

– Что? – невинные глаза ребенка уставились на него.

– Крышка чернильницы, – подсказал граф. – Серебряная крышечка.

Его светлость протянул руку ладонью вверх. Ребенок посмотрел на руку и поднял глаза навстречу спокойному взгляду хозяина. Он медленно поднял кулачок и, разжав его, положил в протянутую ладонь графа, пропавшую крышечку.

– Я только разглядывал ее, – оправдывался мальчик.

– И сжал в кулаке, когда я вошел?

– Я испугался, – ответил ребенок, опустив голову и уткнувшись подбородком в грудь. Он начал всхлипывать.

Лорд Лайл прошел к своему столу и сел.

– Подойди сюда, Ники, – приказал он.

Мальчик подошел и встал перед столом. Его рыдания больно было слышать.

– Сюда, – направлял его граф. – Подойди и встань передо мной.

Ребенок приблизился. Граф протянул ему носовой платок.

– Вытри глаза и высморкайся, – посоветовал он. – И больше никаких слез. Ты понял меня? Мужчины не плачут, кроме исключительных обстоятельств.

Мальчик повиновался.

– А теперь, – сказал граф, беря скомканный носовой платок и положив его на край стола, – посмотри на меня, Ники. Мальчик поднял глаза на лорда. – Я хочу, чтобы ты рассказал мне правду. Пожалуйста, только правду. Ты хотел взять крышку чернильницы?

– Я думал, что вы не будете по ней скучать, – помолчав, ответил мальчик.

– Ты брал что-то еще, с тех пор как живешь здесь?

– Нет. – Ники умоляюще смотрел на графа и отрицательно мотнул головой. – Я ничегошеньки не брал.

– Но собирался взять несколько дней тому назад? Ночью, когда мы застали тебя в холле.

Глазам его светлости предстала правда. Ники повесил голову.

– Ничегошеньки больше, – повторил он. – Ничего, по чему бы вы скучали.

– Что ты делаешь с тем, что воруешь Ники? – спросил граф.

– Я ничего не крал прежде, – прошептал ребенок.

Граф решительно протянул руку, взял его за подбородок и поднял вверх.

– Что ты делаешь с тем, что воруешь Ники?

Мальчик сглотнул.

– Продаю, – ответил он.

– Тогда у тебя где-нибудь находится куча припрятанных денег, – предположил граф. – Может, в том небольшом свертке?

Ники потряс головой.

– Я не получаю никаких денег, – сказал он.

Граф всмотрелся в испуганные глаза и нахмурился.

– Человек, которому ты продаешь, – продолжил допрос его светлость, – это тот человек, который отдал тебя в ученики к трубочисту?

Ники вытаращил глаза, потом кивнул.

– Кто получает деньги? – спросил граф.

Некоторое время мальчик молчал.

– Кое-кто, – в итоге прошептал он.

– Твоя мать, Ники?

– Мама мертва, – быстро сказал мальчик. – Я из приюта.

Тон графа был требователен, однако не груб.

– Твоя мать, Ники? – повторил он свой вопрос.

Мальчик поднял на хозяина глаза, взгляд которых говорил, что ребенок старше, чем выглядит.

– Па… ушел, – сказал ребенок. – Мэ… взял меня и Элси накормить. Он сказал, что мы много чего будем иметь, если я сделаю это.

В конце концов, граф отпустил подбородок Ники. Он выпрямился на стуле, оперся локтями на стол и прижал пальцы ко рту. Мальчик стоял перед ним, шаркая ногой по ковру, с опущенной головой.

– Ники, – наконец вымолвил лорд Лайл, – мне нужно знать имя этого мужчины и где его можно найти.

Мальчик отрицательно покачал головой. Граф вздохнул.

– Тогда адрес, где проживает твоя мать, – сказал он. – Она, может быть, волнуется за тебя. Мне следует поговорить с нею. Ты скажешь мне, где ее можно найти. Не сейчас. Немного позже. Я хочу спросить тебя кое о чем. Посмотри на меня.

Ники так и сделал.

– Тебе нравится ее светлость? – задал вопрос граф.

Ребенок кивнул. И так как, казалось, от него ждали ответ, он произнес:

– Она красивая. – И когда его хозяин не проронил ни слово, продолжил. – И хорошо пахнет.

– Ты хочешь, чтобы она узнала, что я обнаружил тебя с серебряной крышечкой в руке? – спросил граф.

Ребенок мотнул головой.

– Я тоже, – уточнил граф. – В этом мы с тобой сходимся. Как думаешь, что она сделает, если узнает?

Ники сглотнул.

– Она будет плакать, – предположил он.

– Да, будет плакать, – согласился граф. – Очень сильно и очень горько. Она не узнает об этом, Ники. Но если это повторится снова, наверное, тогда ей следует узнать. Возможно, в следующий раз тебя обнаружит именно она. Я не хочу, чтобы это произошло. Для меня в жизни нет никого и ничего важней, чем ее светлость. Ты знаешь, что такое обещание?

Ребенок кивнул.

– Ты сдержишь свое обещание?

Еще один кивок.

– Тогда ты можешь посмотреть мне в глазу и обещать, что никогда не украдешь снова, независимо от того, насколько это вещь маленькая и независимо от того, насколько сильно по ней будут скучать? – Лорд Лайл серьезно и неотрывно смотрел в глаза ребенка, когда тот поднял голову.

В ответ – еще один кивок.

– Пожалуйста, Ники, скажи на словах.

– Да, дяденька, – прошептал он.

– Молодец. А теперь ступай.

Но прежде, чем ребенок развернулся, чтобы уйти, граф протянул руку и потрепал его по волосам.

– Я не сержусь на тебя, – сказал он. – И ты должен помнить, что мы теперь сообща делаем ее светлость счастливой.

Он убрал руку, и ребенок бесшумно покинул кабинет. Лорд Лайл еще долго смотрел на дверь.

***

Эстель была не сильно довольна своим кольцом, когда пришла к ювелиру, чтобы забрать его. Оно, конечно, было очень красивое, но ей подумалось, что если бы два года назад Алан надел ей на палец именно это кольцо, она не назвала бы его «Вифлеемской звездой». Алмаз совсем не походил на звезду в ночном небе. И она не понимала почему. Ведь он был не больше и не меньше чем тот, и все же этот алмаз смотрелся несколько вызывающе. Как будто ему было неуютно среди сапфиров.

Но не важно. В конце концов, она и не ожидала, что кольца будут идентичны. Не могло существовать никакой замены для первого. Это кольцо, возможно, справится со своей предстоящей задачей. Она отвезла его домой и убрала к остальным подаркам.

На следующий день начнут прибывать гости. Эстель увидит своих родителей в первый раз за шесть месяцев. Она скучала по ним. Кое-кто приедет в тот же самый день, а остальные – в течение последующих нескольких дней. И наступит Рождество.

Она собиралась наслаждаться этим Рождеством, как никаким другим в ее жизни. Возможно, это будет ее последнее Рождество, проведенное вместе с Аланом. Во всяком случае, последнее, пока они, действительно, муж и жена. И хотя ее подташнивало от подступающей тревоги, когда она начинала думать о том, что случится, когда праздник закончится, и мама с папа заговорят о возвращении домой. Ей не следует думать об этом.

Эстель хотела запомнить это Рождество.

***

Граф Лайл был доволен кольцом не больше жены. Как только он увидел его, то понял, что оригинал кольца имел девять сапфиров. Потому что восемь совершенно не так смотрелись на ободке кольца. И они совсем не были похожи на ночное небо с единственной звездой, сияющей в центре.

Но не важно. Никакая копия не могла сравниться с «Вифлеемской звездой», а это кольцо было прекрасно. Возможно, она поймет, что кольцо не означает замену, а наоборот – это что-то совершенно новое. Возможно. Он захлопнул небольшую бархатную коробочку и носил ее при себе целый день.

***

Между тем Ники по нескольким причинам чувствовал себя не в своей тарелке. Во-первых, что с ним сделает Мэгс, когда доберется до него? Во-вторых, что с ним сделает его новый хозяин, если опять застукает за воровством? У Ники было неприятное предчувствие – наказывать его будут не ремнем – это он еще бы вынес. Для начала господин вынудит его смотреть ему в глаза, а это будет похуже любой порки. Как оказалось, хозяин был не таким уж мягким и наивным.

Потом, конечно, есть мать. И Элси. Сыты ли они? Заботится ли о них Мэгс? Он знал, что делал Мэгс, чтобы помочь женщинам выжить. Правда, Элси еще слишком мала. Ники не знал, что его ожидает, бросая своим поступком семью на волю судьбы. Ни о каких деньгах речи не велось на его новом месте. Вдоволь одежды и еды – да, и очень легкая работа. Но никаких денег.

Был, конечно, блестящий шиллинг, который дала леди в первую ночь, когда принесла чашку шоколада. Ники никогда не видел так много денег сразу. Но он не мог отдать шиллинг матери.

Он нужен был ему самому.

И вот он вернулся к самой неприятной проблеме. Это кольцо и этот алмаз, находившиеся, как всегда, между поясом бриджей и кожей, чуть ли не прожгли дырку в его животе. Теперь он не мог продать их Мэгсу. Тогда получится, что он нарушит свое обещание. Хотя эти вещи были уже украдены к тому моменту, когда господин заставил его посмотреть ему в глаза и дать слово больше не воровать. И все-таки он никогда прежде не задумывался о том, чтобы сдерживать обещания.

И он не мог вернуть кольцо с алмазом в комнату леди, хотя думал о таком повороте дел. Потому что она рассказала бы хозяину, и тот узнал бы правду. А он был действительно строгим. И он не бил бы и даже не ругал. Он смотрел бы на него теми глазами. И мог бы даже снова положить руку ему на голову и заставить испытать чувство вины.

В его положении был только единственный путь. А это означало снова ночью покинуть комнату и дом после того, как леди принесет ему шоколад, поцелует и позволит вдохнуть ее аромат. А хозяин может застукать его и впиться в него взглядом. И глупая одежда, которую он был вынужден носить, привлечет хулиганов, как пчел на горшочек с медом. И ко всему прочему Нед Чандлер может отказаться помогать ему и не поверить, где он взял кольцо с алмазом, и что собирается с ними делать.