Утро вечера

Сам придет этот миг или год:

смысл нечаянный, нега, вершинность...

Только старости недостает.

Остальное уже совершилось.

Белла Ахмадуллина

Здесь придется сделать паузу, перевести дыхание и признать: я осторожно вступаю на нетвердую почву рассуждений о том, что пока не соотносится ни с каким личным опытом. Старой я еще не была. И голоса участниц групп не помогут – как ни странно, многие из нас близко видели свою смерть, но лишь с огромным усилием могут почувствовать старость, прикоснуться к тайне позднего женского возраста. Мы узнаем ее в свой черед – конечно, если повезет и жизнь будет достаточно долгой. Между прочим, это может оказаться действительно долгой историей – лет на пятнадцать‑двадцать.

Конечно, первая реакция женщины "цветущего возраста" – даже думать об этом не хочется. Вторая – страшновато, но важно. Третья – оказывает­ся, я и так думаю об этом довольно много, на удивление много. Может быть, проговорив – или проиграв – какие‑то из этих мыслей и чувств, удастся понять что‑то и о моей сегодняшней жизни. Что мы и делаем, ме­няясь ролями с бабушками и прабабушками, задавая почтительные вопро­сы Бабе‑яге, а иногда и прямо: вызывая образы "себя в старости". Конечно, наша "первая примерка" робка и неточна, подробностей ощущений мы еще не знаем, – но в любой женской группе чей‑то поход "туда" вызывает бурю чувств. Разных, в том числе и очень позитивных.

Вспоминается одна старая работа – уж лет семь тому будет... Героиня, Алина, в тот период переживала сильное чувство вины – по‑глупому сго­ряча изменила мужу, а он так ей доверял, а дети теперь выглядят живым упреком, а дома стало так тревожно... И чего мы только ни делали: выка­пывали корни чувства вины где‑то в детстве, рассматривали практический аспект вопроса (признаваться или не признаваться, то есть), анализирова­ли причины самой "роковой страсти"... Все без толку: заплаканная Алина все равно вязла и тонула в своей вине, как в болоте. И тут одна ее фра­за – "Может быть, когда‑нибудь я посмотрю на это иначе" – подсказала простое действие. Совсем простое.

– Аля, ты жить собираешься долго?

– Вроде да. (Смотрит несколько обалдело, поскольку продолжи­тельность ее жизни нашим предметом никак не являлась.)

– Ну, выбери место для себя старенькой. Алина Станиславовна, Вам сколько лет? Девяносто‑то есть? (Смеется! Черт побери, за час с лишним первый раз смеется!)

– Да нет, я еще молодая, восемьдесят шесть всего.

– Что Вы скажете вот этим молодым женщинам о жизни – у Вас такой опыт...

– Девочки, все проходит. Берегите себя, любите своих близких, пу­тешествуйте, читайте. Не зацикливайтесь на болезнях – их от этого меньше не будет. И не бойтесь стареть – в моем возрасте можно найти в жизни массу удовольствий, которые и вы оцените со временем.

– Алина Станиславовна, строго по секрету: а в молодые годы Вы были строгой и неприступной или легкомысленной?

– Ох, милая, честно говоря, гуляла.

– Ну и как?

– Ох, и хорошо...

Засмеялась опять – и вся группа просто зашлась от хохота – сняла с го­ловы платочек, на ходу подобранный в качестве знака "возрастной роли", вернулась в свой двадцатисемилетний возраст. Глаза почему‑то просохли, а дело пошло: из бесконечно далекой перспективы удалось принять то, что без этой прогулки в старость разглядеть в себе никак не получалось.

Да, так о чем это я? А, о старости. О страшной, отталкивающей и все такое прочее:

"На самом деле страх перед скелетом совсем не страх смерти. Человек, к стыду своему и славе, не так страшится смерти, как унижения. А скелет напоминает ему, что внутри он бесстыдно смешон и довольно уродлив. Не знаю, что тут плохого. [...] Не­скончаемому лету успеха надо напомнить, что звезды смотрят на нас свысока".[52]

Конечно, можно стать подтянутой и модной старухой или плюнуть на все и вообще перестать смотреть в зеркало – но похоже, что дело не в этом. Только взгляд со стороны, без внутреннего обмена ролями придает такое значение неизбежному "обрушению фасада". Если в свое время удалось по­общаться с Бабой‑ягой, это как раз не так и важно. Безусловно, оконча­тельная и бесповоротная – это вам не кризис среднего возраста! – утрата физической привлекательности существенна. Радоваться тут вроде бы не­чему: это в сорок "старость не радость" звучит кокетливо, а в семьдесят – уже просто констатацией факта. Но, несмотря на "гречку" на руках и седые волоски на подбородке, старые женщины не перестают быть женщинами.

Не такая банальная мысль, как может показаться. Я не о привычке прихо­рашиваться или пожизненной склонности к французским духам, не о чув­ствительности к мужскому вниманию – не об остатках грима женской роли. Эта игра с настоящими ставками сыграна много раньше: теперь она уже не определяет поступков, решений и судьбы, поэтому может честно занять место именно игры. Более того: именно тогда, когда невозможно больше функционировать как женщина, никто и ничто не отнимет воз­можность ею быть. Не наблюдателю судить. Для него ты уже не женщи­на – возможно, это и есть наш шанс хотя бы теперь узнать, что это такое?

Тут всех на старость повело строчить донос:

не той красы у ней власы, коленки, нос,

а также зубы, – и пора ей в гроб со сцены.

Да что вы знаете о прелестях ее,

о тайных силах, презирающих нытье

и вашу книгу жалоб?.. Драгоценны

ее мгновенья, а тем более – года!...

Юнна Мориц

И, кажется, нас снова ожидают интереснейшие открытия. Только для этого придется пустить в оборот все капиталы, нажитые за предыдущую жизнь – иначе не отбиться от страхов и стереотипов. Позвольте поде­литься некоторыми наблюдениями, сделанными в группах и "в поле". Пер­вое и главное, чего боятся женщины, – это физическая беспомощность и зависимость от других людей. "Быть в тягость" для пожилых – такое же пугало, как страх отвержения у детей и подростков. Естественно, защиты и способы перехитрить это пугало будут примерно такими же, какие исправ­но работали всю жизнь. Властная старуха, у которой ходят по струнке даже те, кто в принципе не обязан это делать, – прямая наследница девоч­ки, которая когда‑то решила, что только тотальный контроль гарантирует хоть какую‑то безопасность. Семидесятилетняя мастерица эмоционального шантажа – "Ты разговариваешь со мной так, что у меня поднялось давле­ние" – тоже натягивает тонкие нити долга и вины не впервые. И под­черкнуто независимая героическая бабушка, никогда и ни на что не жалу­ющаяся, в старости разыгрывает все ту же пьесу своей жизни под названи­ем "Обойдусь". После смерти выяснится, что родные у нее были и давным‑давно предлагали помощь, только не на ее условиях, – а она не в состоя­нии была платить столь высокую "цену".

Условия нашей жизни на памяти последних поколений были таковы, что дети долго зависели от родителей – жили вместе, получали подзатыльни­ки и подачки, мечтали о разъезде и все равно никуда не девались. Родите­ли же, преимущественно женщины, довольно рано начинали зависеть от детей, преимущественно от дочерей. Норма, молва, стереотип бытового со­знания – как хотите назовите – требует во второй половине жизни ухода за престарелой матерью: свои дети подросли – готовься, милая. Деться, как правило, было некуда. Нанять – некого. Решались эти проблемы по‑разному: с любовью и без, жертвенно и убийственно, за счет собственных распадающихся браков и за государственный счет: "Сдала мать в богадель­ню, чего от нее еще ждать". Тяжело решались, надрывно. Так что страх пе­ред своей возможной будущей беспомощностью имеет опору в невеселом опыте множества других женщин. Интересно, что первые уколы острого, леденящего душу ужаса перед физической несостоятельностью многие женщины впервые ощущают во время беременности – "на сносях", когда уже тяжело ходить и нагибаться. Вроде бы ничего общего, так чего пугает­ся эта молодая здоровая баба? А все ее же, зависимости в других "предла­гаемых обстоятельствах": "Я впервые подумала о старости как о своем бу­дущем. Лестницы, тяжелые двери, падающие чашки – а сама поднять не можешь, убрать не можешь. Или будешь это делать целый час. Мне сейчас помогают, у меня есть муж и мама. Моей неуклюжести умиляются: уточка, говорят, шарик. А тогда?".

"Чармиан пробралась в библиотеку и понемногу разожгла угас­ший камин. Наклоняться ей было трудно, и она посидела в крес­ле. Пора бы уже и чай пить, самое время. [...] Чармиан вдруг по­чувствовала восторг и трепетание. Неужели она сама приготовит чай? Да, попробует. Чайник был тяжеловат. Наполовину напол­ненный, он стал еще тяжелее. И затрясся у нее в руке, болезнен­но оттягивая тощую, крупно испятнанную старческую кисть. Все‑таки она подняла его и поставила на конфорку. [...] Она ощущала в себе силу и бесстрашие"[53].

Это бесконечно долго, но самостоятельно готовит себе настоящий англий­ский крепкий чай все та же старая дама из романа Мюриэл Спарк. Я со­кратила описание раз в семь, хотя оно прекрасно своей детальностью: каждое простое действие совершается, как восхождение на Фудзияму; все то, что раньше делалось "на автомате" и не стоило ничего, становится бесценным. Старой леди важно побыть одной и самой сделать себе чай. Она побеждает не только свои трясущиеся руки и коварный чайник – и главным образом не их.

Сила и бесстрашие – вот что понадобится нам всем, даже если предста­вить себе идиллическую картину умытой, подтянутой старости в окруже­нии любящей семьи. Так получится не у каждой. И дело не в "неблагодар­ных детях" – даже самые нежные и заботливые из них сегодня предпочи­тают жить отдельно. Они заняты. Они должны быть очень, очень заняты: на глазах изменилась формула житейского успеха, им придется "вертеть­ся". Может быть, они помогут с бытовыми вопросами, с лекарствами и вра­чами, но выслушивать наши рассуждения об устройстве мира и воспомина­ния молодости вряд ли будут. Нам по‑прежнему будет очень нужно обще­ние, друзья. Позаботиться о том, чтобы они были, придется заранее. Спут­ники жизни – дай им Бог здоровья и долгой жизни – не всегда смогут и захотят поддерживать потребность в "разговорах запросто": это мы уже проходили в другие периоды, вряд ли что‑то изменится и в старости.

Старинные подруги поздних лет жизни – это особое, ни с чем не сравни­мое сообщество. В чем‑то смешные ("Как ты можешь с ней общаться, она же в полном маразме!"), а в чем‑то – вызывающие преклонение. Бесстра­шие выйти из дома в гололед, только чтобы поздравить "эту старую переч­ницу" с днем рождения и подарить какой‑нибудь пустяк, – поразительно. Стойкость в борьбе с подступающей дряхлостью, шуточки и издевки по по­воду собственных болячек – величественны. И похоже, что именно жен­ская дружба – да‑да, та самая, о которой сказано столько нелестного, – останется с нами до самого конца. Если сложится, если заслужим.

По крайней мере, когда я смотрю на семидесятипятилетних подруг моей мамы, хочется на это надеяться. Их жизнь – жизнь интеллигентных ста­рых дам со скромными доходами – трудна, их домашние обстоятельства могут быть довольно печальны и даже трагичны. А вот поди ж ты, с ними бывает веселее, чем в более молодых компаниях. (Мне кажется, что вооб­ще интересно и полезно выбирать симпатичных, привлекательных для тебя людей из следующей возрастной категории: они уже пережили то, что ты только собираешься пережить, и ничего. Какой мне хочется быть в со­рок, пятьдесят или еще позже? Будет, разумеется, по‑другому – важен на­строй).

Громко и страстно – многие глуховаты, что поделаешь – они обсуждают какие‑нибудь премьеры или вчерашние новости; их, впрочем, легко со­влечь с публицистического пути, спросив что‑нибудь о профессиональном прошлом или вот об этой прелестной брошечке. Рассказы об общих знако­мых и коллегах бывают очень занятными и смешными, уважение к тем, кто делает свою работу первоклассно, – неподдельным, а пироги с луком и яйцом – настоящими пирогами с луком и яйцом. Они собирают свои "по­сиделки" вдохновенно и ревниво: кто что печет, кто чем удивит. Печень и поджелудочная, между тем, капризничают – да и ладно, не так важно съесть, как "потрепаться". Как они рассказывают неприличные анекдоты! Как толково и подробно передают кулинарные рецепты! Для меня совер­шенно очевидно, что секрет их достойной старости – в интересах, выхо­дящих за пределы семьи, отношений и даже бывшей карьеры. В способно­сти интересоваться чем‑то, что не имеет к тебе прямого отношения. Их по­слушать, так Лондон состоит из одних музеев, а вчерашняя премьера ре­жиссера Эн безобразнее всякого теракта.

Это никак не противоречит практическому складу ума – вообще‑то они своего не упустят и вовсе не наивные "институтки". Их записные книжки полны полезных телефонов ветеринаров, туроператоров, автомехаников и еще Бог знает кого. Спорт и "прикол" состоит в том, чтобы получить каче­ственный сервис по скромным ценам и рекомендовать понравившегося специалиста "своим". Все довольны и есть о чем поговорить, если с пре­мьерами на неделе бедновато. Каждая из них по‑прежнему что‑то делает впервые. Моя мама, например, села за компьютер в семьдесят два года, а когда я искренне восхищаюсь ее успехами, скромно говорит: "Просто мне нравится делать то, что я еще не умею". К слову сказать, она надела свои первые джинсы в шестьдесят, сварила первое варенье под моим телефон­ным руководством в шестьдесят восемь, а первый пирог испекла в семьде­сят. Так сложилось, что все эти навыки раньше были не очень необходимы, а джинсы на работу она носить не могла ну никак. Еще ей нравится поздно вставать и поздно ложиться – можно, например, поболтать по телефону в час ночи. О годах, проведенных на службе, мама говорит: "Просто я всю жизнь жила не по своему расписанию, а теперь живу по своему". Мне нра­вится сама идея: никогда – понимаете, никогда – не поздно начать жить по "своему расписанию".

Есть у американской поэтессы Дженни Джозеф стихотворение – даже до­вольно известное, я видела его первые строчки на стенке в метро во время какой‑то заумной культурной акции. Называется "Предупреждение". Некая дама рассуждает о том, какие непотребства и свободы она сможет себе по­зволить в старости, когда уже не нужно ничем казаться.

Пенсию буду тратить на бренди,

летние перчатки и серебряные босоножки,

а говорить, что на хлеб не хватает.

Устану – сяду прямо на тротуар, а что?

Буду по мелочи приворовывать в магазинах,

срывать стоп‑краны и своей клюкой –

ах, пардон, тростью –

пр‑роводить по всем решеткам.

О, я отыграюсь за всю трезвость своей молодости!

Она заканчивает обещанием наконец‑то научиться смачно сплевывать. И мы понимаем, конечно, о чем это: о свободе больше не думать о том, кто что подумает. О веселом, озорном воплощении все той же Бабы‑яги: страшноватая, но обаятельная. Впрочем, это никоим образом не универ­сальный путь – их вообще не бывает.

К тому, что "смеркается медленно, но темнота наступает быстро", пригото­виться, наверное, вообще невозможно. Как сказала бабушка Раиса Григорь­евна как‑то рано утром (ей было за восемьдесят): "Вот как смешно человек устроен: ну, казалось бы, жизнь прошла – а все просыпаешься и чего‑то ждешь". Мне нравится это незатейливое замечание – так, между делом, расчесывая поредевшие седые волосы, она рассказала некий важный сек­рет. Урсула Ле Гуин сформулировала похожее наблюдение так: "Един­ственное, что делает жизнь возможной, – это вечная, невыносимая неуве­ренность: незнание того, что случится дальше". Поживем – увидим.