Джей-Джей. Ответственность за культурную программу целиком легла на мои плечи, потому что остальные не знали ровным счетом ничего

Ответственность за культурную программу целиком легла на мои плечи, потому что остальные не знали ровным счетом ничего. Морин брала книги в библиотеке каждые две недели, но она читала не то, о чем мы должны были говорить, если только не собирались обсуждать, стоит ли медсестре выйти замуж за плохого и богатого парня или за хорошего, но бедного. Мартин тоже не был любителем серьезной литературы. Он сказал, что прочитал пару книг в тюрьме, но в основном это были биографии людей, которые преодолели все трудности, - например, о Нельсоне Манделе. Сомневаюсь, что Нельсон Мандела посчитал бы Мартина Шарпа своим собратом. Если приглядеться повнимательнее, можно заметить, что они попали в тюрьму по разным причинам. А мнение Джесс о книгах вам, поверьте, знать ни к чему. Вы бы нашли его оскорбительным.

Хотя про меня она в каком-то смысле сказала правду. Да и как могло быть иначе? Меня всю жизнь окружали люди, которые не читали книг, - родители, сестра, большинство ребят из группы (особенно некоторые, сидящие за ударной установкой), - и в итоге невольно начинаешь огрызаться. Сколько раз нужно назвать человека пидором, чтобы он сорвался? То есть пусть называют как хотят, но для меня это слово значит, что тебе нравятся парни, а не Дон Делилло, который, несомненно, является парнем, но мне книги его нравятся, а не задница. И почему книги так отпугивают людей? Если я открывал книгу, чтобы скоротать время в дороге, это считалось антиобщественным поступком, зато если часами играть в «Геймбой», то никто тебе и слова не скажет. В моем кругу куда более уместно взрывать на хрен космических монстров, чем читать «Американскую пастораль» Филипа Рота.

Хуже всего было с Эдди. Как будто мы были женаты, и если я садился за книгу, то таким образом давал понять, что у меня опять болит голова. И эта история развивалась по всем законам брака: чем дальше, тем хуже; теперь мне кажется, что так было со всем: чем дальше, тем хуже. Мы знали, что группе скоро конец - а может, и дружбе тоже, - и поэтому оба бесились. А видя, как я читаю, Эдди еще больше бесился. Наверное, он думал, что это поможет мне начать новую жизнь. Можно подумать, так и все бывает: «Эй, тебе нравится Апдайк? Ты, наверное, крутой чувак. Вот тебе работа на сто тысяч долларов в рекламном агентстве». Все эти годы мы говорили о том, как мы похожи, а за последние месяцы поняли, какие мы разные, и это разбило нам обоим сердца.

Это такое подробное объяснение, почему я сорвался на Джесс. Я ушел из одной группы агрессивных безграмотных бездарей, и разрази меня гром, если не оказался в другой такой же. По-моему, когда ты несчастен, во всем - в книгах, в еде, во сне - появляется нечто, что делает тебя еще более несчастным.

Мне почему-то показалось, будто с музыкой будет проще. Но это я зря - не учел, что сам музыкант. Я многое отдал книгам, но музыке я отдал всю свою жизнь. Я думал, Ник Дрейк придется весьма кстати людям, которым плохо. Если вы его не слышали… Черт, он будто собрал всю грусть в мире, все наши ошибки и несбывшиеся мечты, смешал и нацедил немного в бутылочку, которую заткнул пробкой. А когда он начинает играть и петь, он открывает бутылочку, и можно все почувствовать. Ты вжимаешься в кресло, оглушенный, но музыка на самом деле спокойная и негромкая, и боишься шелохнуться, боишься спугнуть ее. Мы слушали его у Морин, поскольку в «Старбакс» нам не разрешили ставить свою музыку, и поэтому на заднем плане все время было слышно дыхание Мэтти, словно дополнительный странный музыкальный инструмент. Я сидел там и думал, как музыка Ника Дрейка изменит жизни этих людей. Изменит навсегда.

В финале первой песни Джесс принялась засовывать пальцы себе в рот и корчить рожи.

- Скукотища, - протянула она. - Можно подумать, он поэт какой-нибудь.

Это было оскорбление. Я тратил время на человека, полагавшего, что поэты - это такие микробы, которые живут в слепой кишке.

- Ничего так, - сказал Мартин. - Если бы оказался в баре, где играют такую музыку, я бы не ушел.

- А я бы ушла, - заявила Джесс.

Я прикидывал, получится ли у меня ударить их обоих одновременно, но потом отказался от этой мысли, поскольку такой удар был бы недостаточно болезненным. Я хотел повалить их на землю и добивать, а это нельзя делать с двумя людьми одновременно. Гнев, причиной которого является музыка, похож на тот, который иногда овладевает тобой на дороге, только этот более праведный. Когда ты едешь на машине и впадаешь в ярость, то какая-то часть тебя знает, что ты ведешь себя как последний козел, но с музыкой все иначе: ты исполняешь Божью волю, а Бог хочет стереть этих людей в порошок.

А потом случилась одна весьма странная вещь, если, конечно, прочувствованную реакцию на его первый альбом можно назвать странной.

- Вы что, оглохли? - вдруг сказала Морин. - Разве вы не слышите, как он несчастен, как красивы его песни?

Мы все смотрели на нее. Потом Джесс перевела взгляд на меня.

- Забавно, - засмеялась она. - Вам с Морин нравится одно и то же.

- Не притворяйся, будто ты еще большая дура, чем ты есть на самом деле, - ответила ей Морин, в которой тоже проснулся праведный музыкальный гнев. - Ты и без того дура знатная. Просто послушай музыку и перестань болтать всякий вздор.

Джесс поняла, что Морин настроена серьезно, и заткнулась. А у Морин - это было видно, если приглядеться, - заблестели глаза.

- Когда он погиб?

- В семьдесят четвертом. Ему было двадцать шесть.

- Двадцать шесть… - задумалась она.

Я надеялся, она просто переживает из-за его смерти. Если нет, то вариант оставался только один: она завидовала ему, не прожившему многие остальные бессмысленные годы. Конечно, хочется, чтобы такую музыку воспринимали близко к сердцу, но иногда, бывает, и перегнешь.

- Насколько я понимаю, больше никто не хочет это слушать? - спросила она.

Все промолчали, поскольку не понимали, к чему она клонит.

- А так я себя чувствую каждый день, и никто не хочет об этом знать. Всем интересно, какие эмоции вызывает Тина Тернер. Или та девица из сериала «Друзья». Но чувствую я так, и такое на радио не поставят, потому что грустным людям нет места в этой жизни.

Мы никогда не слышали, чтобы Морин так разговаривала, даже не знали, что она вообще на такое способна. Даже Джесс не пыталась ее перебить.

- Забавно, ведь люди думают, будто Мэтти мешает мне нормально зажить. Но с Мэтти не все так уж плохо. Тяжело, но… Просто из-за Мэтти я становлюсь такой, что мне не находится места в этой жизни. Уже не понять, где тяжесть, а где - легкость. Приходится все время гадать, особенно если речь идет о том, что внутри, и все равно ошибаешься. И людей это отпугивает. Я устала от этого.

И вдруг Морин стала мне такой родной, потому что она все поняла, потому что тоже чувствовала тот праведный музыкальный гнев. Мне хотелось сказать ей те слова, которые ей нужно услышать:

- Тебе нужно отдохнуть.

Я сказал это просто из симпатии к ней, но потом вспомнил про Космического Тони, после чего понял, что у Космического Тони теперь есть деньги.

- Эй, как вам мысль? Почему бы и нет? - загорелся я. - Давайте съездим вместе с Морин куда-нибудь отдохнуть.

Мартин рассмеялся.

- Ну да, сейчас, - язвительно сказала Джесс. - Мы кто, по-твоему? Волонтеры в доме престарелых?

- Морин не стара, - возразил я. - Сколько тебе лет, Морин?

- Пятьдесят один, - ответила она.

- Ладно, не в доме престарелых. В доме прескучнейших.

- Можно подумать, ты самый привлекательный человек в мире.

- Во-первых, я выгляжу получше. Да и вообще, я думала, ты на моей стороне.

Увлеченные насмешками и перепалками, мы не заметили, как Морин заплакала.

- Прости, Морин, - извинился Мартин. - Я не хотел показаться невежливым. Просто я не могу себе представить, как мы вчетвером будем сидеть у бассейна, развалившись в шезлонгах.

- Нет-нет, - поспешила ответить Морин. - Я не обиделась. Не сильно, по крайней мере. Я знаю, что никто не захочет поехать со мной отдыхать, и это ничего. Просто Джей-Джей предложил, и у меня навернулась слеза. Очень давно… Никто… Я никогда… Это просто было очень мило с его стороны, вот и все.

- Твою мать, - тихо сказал Мартин.

Как вы понимаете, «твою мать» может значить очень многое, но здесь никакой двусмысленности не было - мы все поняли. В данном контексте его «твою мать» означало - если позволите, я объясню неприличное выражение другим не очень приличным выражением, - что он облажался и сдается. Нужно быть последним засранцем, чтобы сказать Морин: «Ну да, логично. Тему можно на этом закрыть».

Дней через пять мы уже летели в Тенерифе.

Морин

Это было их решение, а не мое. Я не считала себя вправе решать, хотя четвертая часть денег и принадлежала мне. Именно я предложила поехать отдохнуть во время разговора с Джей-Джеем про Космического Тони, так что мне показалось неправильным участвовать в голосовании. Кажется, это называется «воздержаться».

Правда, никто особенно не возражал. Все были только «за». Вопрос был один: ехать сразу или уже летом, чтобы погода была хорошая. Но все сошлись во мнении, что в общем и целом лучше съездить сейчас, до Дня святого Валентина. Сначала мы думали, что нам хватит денег съездить на Карибы или на Барбадос, но Мартин заметил, что нам еще придется оплатить уход за Мэтти в течение всего этого времени.

- Тогда давайте просто поедем без Морин, - предложила Джесс.

Мне было очень неприятно это слышать, но потом оказалось, что Джесс пошутила.

Я уже не помнила, когда в последний раз плакала от счастья. Я не для того это говорю, чтобы меня пожалели, просто странное ощущение. Когда Джей-Джей сказал, что у него есть идея, а потом объяснил суть этой идеи, я ни на мгновение не позволяла себе подумать, что все это может произойти на самом деле.

Забавно, но мы ведь до того момента не очень хорошо друг с другом обращались. Вам может показаться, что так должно быть, учитывая все обстоятельства нашего знакомства. Вам может показаться, что это история о четырех несчастных людях, которые встречаются и пытаются помочь друг другу. Но все было не так до этого момента, совсем не так, если не считать эпизода, когда мы с Мартином сидели на Джесс. Но даже это было слишком жестоко, чтобы слыть добрым поступком. До этого момента это была история о четырех несчастных людях, которые встречаются и потом начинают друг с другом ругаться. По крайней мере, трое из них.

Я немного всхлипывала, и это всех несколько смущало, в том числе и меня.

- Ни хр… - запротестовала Джесс. - Всего неделя на этих дурацких Канарских островах? Я там была. Там же ничего нет, кроме пляжей и клубов.

Я хотела было объяснить Джесс, что я даже английского пляжа не видела с тех пор, как Мэтти перестал ходить в школу; всех учеников каждый год возили в Брайтон, и я пару раз ездила с ними. Но промолчала. Плохо, когда ничего не можешь рассказать о своей жизни, - люди обязательно подумают, что тебе нужна их жалость. Пожалуй, поэтому и остаешься в итоге в одиночестве, ведь любое твое слово вызывает у них очень неприятные ощущения.

Мне хочется описать каждое мгновение той поездки, потому что мне все было так интересно, но, наверное, это будет неправильно. Если вы нормальный человек, то и без меня знаете, как выглядит аэропорт, какие там звуки и запахи, и если я начну вам об этом рассказывать, это будет лишь одним из способов признаться, что моря не видела десять лет. Мне нужно было сделать новый паспорт, и даже это вызвало у меня бурю эмоций, потому что в очереди увидела кое-кого из церкви, а эти люди знали, что я редко путешествую. Среди этих людей была и Бриджит - женщина, которая не пригласила меня в гости на празднование Нового года, на которое я не пошла; однажды, подумала я, нужно будет рассказать ей, как она помогла мне в первый раз в жизни съездить за границу.

Вы, наверное, знаете, что в самолетах есть много рядов по три места. Мне позволили сесть у окна, потому что все остальные уже летали на самолетах. Мартин сел посередине, а Джей-Джей - у прохода. Но буквально через несколько минут он поменялся местами с Джесс, которая успела поругаться со своей соседкой, так что шуму и возни было достаточно. А еще вы, наверное, знаете, что когда самолет взлетает, то издает неприятный звук, равно как и то, что иногда самолет потряхивает в воздухе. Но я, естественно, ничего этого не знала и поэтому чувствовала себя ужасно. Мартину пришлось взять меня за руку и успокаивать.

А еще вы, наверное, знаете, что, когда глядишь на землю из окна самолета, она становится все меньше и меньше, и ты никак не можешь не задуматься обо всей своей жизни - от самого начала до настоящего момента, а еще обо всех людях, которых ты знаешь или знал. И вы знаете, каково это: благодарить Бога за этих людей и злиться на Него за то, что Он не помог тебе лучше их понять, а в итоге совсем запутаться и испытать непреодолимое желание поговорить со священником. Я решила не сидеть у окна на обратном пути. Не понимаю, как это выдерживают люди, летающие на самолетах раз в год или даже чаще. Честно не понимаю.

Отсутствие Мэтти я ощущала почти физически - у меня словно ногу отняли. Настолько странное было ощущение. Хотя я наслаждалась легкостью, так что, пожалуй, это было не совсем, будто мне ногу отняли, - сомневаюсь, что люди получают удовольствие от того, что у них нет ноги. И еще надо отметить, без Мэтти стало проще выбраться куда-нибудь, но зато одноногому человеку, наоборот, сложнее. Так что честнее всего будет сказать, что, оставшись на это время без Мэтти, я словно лишилась третьей ноги, потому что с третьей ногой, наверное, сложно ходить - она все время будет мешаться - и без нее намного проще. Больше всего я скучала по нему, когда самолет потряхивало; я думала, что умру, так с ним и не попрощавшись. Тогда я начала паниковать.

Мы даже не поссорились в первый же вечер. Все были счастливы, даже Джесс. Отель был приятный и чистый, у нас всех в номерах была ванная и туалет, что оказалось для меня сюрпризом. А когда я отдернула занавеску, свет хлынул в комнату, как вода из прорвавшей дамбы, - я едва на ногах устояла. Меня подкосило, и мне пришлось прислониться к стене. Море там тоже было, но оно не такое яростное и сильное, как свет, оно было синее и тихое, едва слышно шептало что-то. Кто-то может видеть это когда захочет, подумала я, но потом решила отогнать от себя подобные мысли, поскольку до добра они не доведут. Нужно было быть благодарной, а не желать жены соседа моего - точнее, вида на море из его окна.

Ужинали мы неподалеку от отеля, в ресторанчике на берегу моря. Я заказала рыбу, мужчины выбрали кальмаров и лобстеров, а Джесс - гамбургер. А еще я выпила несколько бокалов вина. Я не стану рассказывать, когда я в последний раз ела в ресторане и когда у меня в последний раз к ужину было вино, - я усваиваю свой урок. Я даже не пыталась сказать об этом другим, поскольку мне было бы тяжело об этом рассказывать, а им было бы еще тяжелее выслушать. Как бы то ни было, они понимали, что ничего подобного со мной не происходило уже очень давно. И восприняли это как нечто само собой разумеющееся.

Впрочем, я все равно скажу, и мне все равно, как это прозвучит: это был самый чудесный ужин в моей жизни, и, возможно, лучший вечер в моей жизни. Неужели так радоваться чему-то - это плохо?

Мартин

Первый день прошел, пожалуй, не так уж плохо. Меня пару раз узнали, и в итоге мне пришлось одолжить у Джей-Джея бейсболку и надвинуть ее на глаза. Меня это расстраивало, поскольку я не любитель бейсболок и к тому же терпеть не могу людей, которые не снимают головные уборы, садясь за стол. Ужинали мы в ресторанчике для туристов на берегу моря, в котором было рыбное меню, а еда не очень вкусная. Я не стал жаловаться только потому, что Морин сияла от счастья: она была на седьмом небе от разогретой в микроволновке камбалы и теплого вина, и портить ей настроение было бы хамством.

Морин никогда нигде не была, а я ездил отдыхать буквально несколько месяцев назад. Спустя пару дней после моего освобождения из тюрьмы мы с Пенни отправились на Мальорку. Мы остановились в частном доме рядом с городком под названием Дейя, и я думал, что это будут самые лучшие дни в моей жизни, поскольку самые три худших месяца моей жизни были позади. Но, естественно, все было не так; говорить о времени, проведенном в тюрьме, как о трех худших месяцах в жизни - это все равно что говорить о страшной автокатастрофе как о десяти худших секундах в жизни. Звучит логично и понятно; на правду похоже. Но это неправда, поскольку самое худшее время - после, когда приходишь в себя в больнице, чтобы узнать, что твоя жена погибла или что тебе ампутировали ногу, так что самое страшное только началось. Я понимаю, что нельзя это сравнивать с недолгим отпуском на прекрасном острове в Средиземном море, но именно на Мальорке я понял, что самое ужасное еще не закончилось и, возможно, не закончится никогда. Тюрьма была унижением, кошмаром, там было страшно тоскливо, она уничтожала душу - причем слова здесь не могут всего передать. Вот вы знаете, что такое «викторина»? Я узнал об этом в первую же ночь. «Викторина» - это когда накачавшиеся наркотиками психи садятся за стол и закидывают друг друга вопросами о том, что бы им такого сделать с непопулярными и/или знаменитыми новичками. В первый же вечер я стал темой викторины; не стану утомлять вас перечислением даже самых оригинальных предложений - скажу лишь, что той ночью я плохо спал и впервые в жизни у меня в голове возникали очень жестокие картины мести. Я полностью сосредоточился на дне освобождения, и хотя, наступив, он принес мне облегчение, длилось оно не особенно долго.

Но «мотают срок» преступники, а я, при всем уважении к моим друзьям из корпуса «Б», не был настоящим преступником; я был телеведущим, который совершил ошибку, но который ни за что не станет «мотать срок». Это вопрос классовых различий, и, простите, бессмысленно притворяться, будто это не так. Понимаете, остальные заключенные, скорее всего, вернутся к своей прежней жизни, они будут воровать, торговать наркотиками - не важно, что они там будут делать, но они вернутся к тому, от чего их отвлекло тюремное заключение, которое для них не проблема - ни с социальной точки зрения, ни с профессиональной. Более того, их перспективы и социальный статус могут даже улучшиться.

Но нельзя вернуться к уютному существованию человека среднего класса после отсидки. Все кончено, тебе здесь не место. Ты не пойдешь к редактору утренних передач и не заявишь, что опять готов вести шоу. Не постучишься в дверь к старым знакомым, не скажешь им, что ты снова можешь заходить к ним на ужин. А уж на попытки уговорить бывшую жену позволить тебе видеться с детьми и время тратить не стоит. Сомневаюсь, что жена Большого Джо запретила бы мужу навещать детей, да и его друзья в пабе вряд ли толпились бы в углу, осуждающе поглядывая на него и что-то бурча под нос. Готов поспорить, они купили бы ему выпивки. Я долго и мучительно об этом думал и в итоге пришел к мысли о радикальном реформировании системы назначения наказаний: я решил, что любой человек, зарабатывающий, скажем, более семидесяти пяти тысяч фунтов в год, не может попасть в тюрьму ни при каких обстоятельствах, поскольку тогда наказание всегда будет более суровым, чем человек заслуживает. Можно приговорить его к принудительному посещению психоаналитика, или обязать жертвовать определенные суммы на благотворительность, или еще что-нибудь.

Оказавшись на отдыхе с Пенни, я впервые осознал всю серьезность своего положения - положения, из которого мне уже никогда не выбраться. Один из соседских домов принадлежал нашим знакомым - это супружеская пара, у которой была своя фирма, в которой они в старые добрые времена нам даже предлагали работать. Как-то раз мы встретились с ними в баре, но они сделали вид, будто нас не знают. Потом та женщина поймала Пенни в супермаркете и, отведя в сторонку, объяснила, что они беспокоились за свою дочь - весьма непривлекательную девицу четырнадцати лет от роду, у которой, честно говоря, было мало шансов потерять девственность в ближайшие годы, и уж в любом случае не со мной. Это были глупости, и мое отношение к ее дочери волновало ее не больше, чем мое отношение к ее косметичке. Она таким образом давала понять, что меня выгнали из Айлингтонского сада, и теперь я обречен вечно скитаться, обивая пороги вшивых кабельных каналов.

И после ужина в первый же день нашего пребывания в Тенерифе настроение у меня сильно испортилось. Это были не близкие мне люди. Это были люди, разговаривавшие со мной лишь потому, что мы все оказались в одной лодке, но радоваться тут было нечего - это была утлая, прохудившаяся лодчонка, и я вдруг увидел, как легко она может дать течь и затонуть. На ней можно разве что по озеру в лондонском парке кататься, а не плыть хрен знает сколько до Тенерифе. Нужно было быть последним идиотом, чтобы полагать, будто она еще долго продержится на плаву.

Джесс

Я не считаю, будто все произошедшее на следующий день - это моя вина. Часть вины я готова взять на себя, но когда все начинает идти не так, как надо, то не стоит слишком резко на все реагировать, иначе будет только хуже. А кое-кто отреагировал слишком резко. Поскольку мой папа - лейборист, он постоянно талдычит про терпимость по отношению к другим культурам, и я думаю, что кое-кто (в смысле, Мартин) без должной терпимости отнесся к моей культуре, пусть она основана на алкоголе, наркотиках и сексе в гораздо большей степени, чем его. А я с уважением отношусь к его культуре. Я же не говорю ему, что он должен напиваться, накачиваться наркотиками и цеплять побольше девиц. Так что он должен относиться с уважением к моей культуре. Он бы не стал заставлять меня есть свинину, будь я иудейкой, так почему он считает себя вправе запрещать мне делать то, что я хочу?

Между выходом первого и последнего альбома «Битлз» прошло семь лет. Всего лишь семь лет, а как изменились их прически, как изменилась их музыка. Сейчас некоторые группы за семь лет вообще ничего не делают. Как бы то ни было, по истечении седьмого года они, наверное, устали друг от друга, и было очевидно, что они разные. Джон хотел одного, а Пол - совсем другого. Да, мы и семи недель не продержались, но мы были очень разные, в то время как Джону с Полом хотя бы нравилась одна и та же музыка, а еще они вместе ходили в школу и так далее. Мы даже не были соотечественниками. Так что в каком-то смысле не было ничего удивительного, что наши семь лет уместились в три недели.

За завтраком мы договорились провести тот день отдельно друг от друга, а вечером встретиться в баре при отеле и решить, где будем ужинать. Мы с Джей-Джеем пошли поплавать в бассейн, а Морин сидела неподалеку и смотрела на нас. Потом я решила прогуляться сама.

Мы были в северной части острова, в городке под названием Пуэрто-де-ла-Круз, и там было неплохо. В прошлый раз мы с родителями приехали на юг острова - там совершенно сумасшедшие места, но, наверное, для Морин это было бы слишком, и поскольку это все устроили для нее, я не возражала. Я хотела купить травы, но здесь сделать это было посложнее, чем на юге, и именно поэтому я попала в передрягу, в связи с которой и завела разговор о нежелании Мартина уважать мою культуру.

Я зашла в пару баров в поисках кого-нибудь похожего на человека, который может мне помочь, и во втором баре увидела девушку, выглядевшую точь-в-точь как Джен. Я не преувеличиваю. Она посмотрела на меня, но не узнала, и я думала, что она валяет дурака, пока не заметила: у нее глаза были не такие большие и волосы с мелированием, а Джен ни за что не сделала бы себе мелирование, как бы сильно ей ни хотелось изменить свою внешность. В общем, той девице не понравилось, как я на нее смотрю, и я сказала ей пару ласковых, а она оказалась англичанкой, и, к сожалению, все поняла, а еще и в ответ мне всякого наговорила, но я тоже в долгу не осталась. Так мы и ругались, пока нас обеих не попросили из заведения. Врать не буду, несмотря на довольно ранний час, я уже успела выпить пару коктейлей, и из-за этого, наверное, вела себя так агрессивно. Правда, на мое предложение подраться она не откликнулась. А потом все было как всегда: брат НеДжен, этот бар, тот парень, деньги, наркотики, пара таблеток экстази, не собиралась я ничего из этого принимать сразу, в итоге приняла все и сразу, какие-то люди из какого-то Нантвича, этот парень, испугалась, осталась одна, боялась. Вырвало, поспала на пляже, проснулась, испугалась, приехала обратно в отель на полицейской машине. Полиции я сказала, что Морин с Мартином - это мои родители, и Мартин не особенно этому порадовался. Правда, не обязательно было переезжать в другой отель. Он мог бы всех подставить.

На следующее утро я отвратительно себя чувствовала. Все, наверное, оттого, что я ничего не ела целый день, да и экстази с алкоголем и травой тоже мне впрок не пошли. А еще я чувствовала себя подавленно. У меня возникло то ужасное ощущение, когда понимаешь, что ты такая, какая есть, и с этим ничего не поделать. Можно придумывать себе маски, как я это сделала на Новый год, став ненадолго персонажем книжки Джейн Остин, но это просто передышка. Долго так не продержаться, и в итоге все равно тебя тошнит у очередного паршивого клуба, и ты опять лезешь в драку. Папа не понимает, почему я решила стать такой, но на самом деле выбора-то никакого нет, отсюда и возникает желание покончить с собой. Когда я пытаюсь представить себе жизнь без сомнительных баров, у которых меня тошнит, то у меня это не получается - вообще ничего в голову не приходит. Это я, мой голос, мое тело, моя жизнь. Джесс Крайтон, это твоя жизнь, а вот люди из «Нантвича» - они про тебя расскажут.

Я как-то спросила папу, чем бы он занимался, если бы не был политиком, а он ответил, что занимался бы политикой. Наверное, он имел в виду, что кем бы он ни был, что бы ни делал, он все равно нашел бы способ вернуться в политику, как кошки находят дорогу домой. Он стал бы членом муниципального совета, или писал бы памфлеты, или еще что-нибудь. Занимался бы всем, что имеет отношение к миру политики. Ему стало грустно, когда он это сказал; на самом деле - объяснил он - все дело здесь в недостатке воображения.

Со мной то же самое: мне не хватает воображения. Я до конца жизни могу заниматься тем, чем хочу, а я, оказывается, хочу только сходить с ума и лезть в драки. Сказать мне, что я могу делать что угодно, - это все равно что выдернуть затычку из заполненной водой ванны и сказать воде, что она может литься куда угодно. Попробуйте. Сами увидите, что из этого получится.