Глава восьмая. Задачник попадает мне прямо по носу, нас навещает старый знакомый, а белые медведи исчезают неведомо куда

Задачник попадает мне прямо по носу, нас навещает старый знакомый, а белые медведи исчезают неведомо куда

- Отлично! - похвалил Торстенсон.

Мы с ним сидели на диване, а перед нами лежал задачник.

Торстенсон уже давно стянул с себя кожаный пиджак. Он так вспотел, что рубашка прилипла к телу. Он пытался мне все растолковать, но я никогда ничего не смыслил в математике.

Мы продирались сквозь программу - год за годом, а солнце тем временем жарило в окна гостиной и, пробравшись сквозь заросли тропических растений, растекалось пятнами по полу.

Мама была в больнице. Лолло сидела в своем углу и читала. Она обожала толстенные книги, о которых библиотекарша говорила с особой теплотой. Время от времени Лолло косилась в нашу сторону.

- Смотри-ка, с этим ты разобрался! - радовался Торстенсон.

И впрямь, я решил еще одну задачку.

Я взял учебник, чтобы посмотреть следующее задание, Торстенсон одобрительно хлопнул меня по плечу. Книга выпала из рук и улетела куда-то под стол.

- Ого, какой вундеркинд! - съязвила Лолло.

- Что ж, с головой у него все в порядке, - сказал Торстенсон.

- Да я и сама вижу, - ответила Лолло.

Я сполз с дивана и потянулся за книгой. Я не спешил. Надо дать мозгам отдохнуть.

- Если он будет так заниматься, то скоро других догонит, - с энтузиазмом объявил Торстенсон.

- Глядишь, так в профессора выбьется, - поддакнула Лолло, а я тем временем ползал по мягкому ковру и чувствовал себя ученой собакой.

- Все возможно, - согласился Торстенсон. - Почему бы тебе не перебраться куда-нибудь с этой книгой, чтобы мы могли позаниматься спокойно.

Лолло встала и громко хмыкнула.

Наконец я нашарил учебник и дал задний ход.

- Ну и неловкий же он! - простонала Лолло.

Направляясь к двери, она как бы ненароком толкнула меня в торчавшую вверх задницу. Я потерял равновесие и ткнулся носом в корешок учебника.

Ой-ой-ой! Мне показалось, что нос отвалился. А ведь это последнее, что осталось от моего прежнего лица.

Сквозь боль я услышал, как кто-то позвонил в дверь.

Я поднялся. Я был взбешен: нос болел, а грудь распирало от гнева.

- Смотри, книгу не закапай! - прошипела злорадно Лолло, увидев, что у меня из носа течет кровь.

Вообще-то я добряк. Не люблю ссоры. Но иногда со мной происходит что-то вроде короткого замыкания.

Может, это ее улыбочка меня взбесила.

- Воображала чертова! - крикнул я так, что Торстенсон вмиг побледнел и стал похож на Рыбную Тефтелю.

Я кинулся на Лолло, забыв о расквашенном носе.

Она этого не ожидала, да и Торстенсон тоже.

Уж не знаю, что я собирался сделать. Но ничегошеньки не успел, поскольку получил той самой книжищей по башке. Это была «Бесконечная история» - жутко тяжелая. Надо запретить писать такие толстенные книги!

Я стал снова сползать на ковер. В голове что-то звенело и звенело. Пытаясь удержаться, я вцепился в Лоллину грудь. Она завопила и скорчилась от боли, но я не разжимал хватку.

- Что это ты вытворяешь, негодник!

Торстенсон больше не улыбался.

Он схватил меня и отшвырнул от Лолло. Он же не видел, как она со мной обошлась! И нос мой не видел. Вот и решил, небось, что во мне взыграло мое прошлое, и я набросился на его доченьку и облапал за грудь.

- Уймись сейчас же! - орал Торстенсон.

Он сжимал меня, словно осьминог.

- Отпусти! - завопил я. - Оставь меня в покое!

И тут в комнату вошел отец.

Оказалось, он уже давно стоял на улице, не решаясь войти. Смотрел на блестящую табличку на двери «Хилдинг Торстенсон. Зубной врач». Если бы кто его заметил, то, верно, решил бы, что этот человек боится зубного врача - самый робкий пациент во всей Швеции.

Наконец папа решился позвонить, но никто ему не открыл. Он звонил несколько раз, хотел позвать меня покататься на машине.

Отец уже собрался было спуститься с крыльца, но тут услышал раздавшийся в доме отчаянный крик. Дверь оказалась не заперта, и он ринулся внутрь, забыв даже вытереть ноги.

Он влетел и увидел, что Торстенсон сжимает меня, истекающего кровью.

- Говнюк поганый! - прорычал мой отец. - Что это ты руки распускаешь, а?

Торстенсон сразу меня выпустил и попятился, затравленно озираясь. Он едва не сел на пианино.

- Кто вы? - пробормотал он. - Что вы здесь делаете?

Он никогда прежде не видел отца.

- Вот я из тебя сейчас котлету сделаю! - пригрозил отец.

- Что?

- Я тебя по стенке размажу. Вот что я сделаю!

- Давайте разберемся спокойно, - взмолился Торстенсон.

- Он же маленький мальчик, - не унимался отец. - Черт тебя побери, он еще маленький мальчик!

- Кто? - недоуменно спросил Торстенсон.

- Ах ты мразь! - крикнул отец.

Из глаз его покатились слезы. Он зашмыгал своим кривым носом.

Ясное дело, он решил, что Торстенсон меня избивает.

- Папа, - сказал я.

Он наверняка бы пришлепнул Торстенсона, если бы я не вступился. Мы с ним похожи. Он тоже психованный.

Я обнял его и уткнулся носом в его пальто.

- Ты не так все понял, - сказал я.

Но он не сразу утихомирился.

- Что ж, извините, - пробормотал отец, когда я объяснил ему, что сам ткнулся носом в учебник. Он неохотно протянул Торстенсону руку.

- Все в порядке, - холодно отвечал Торстенсон. - Пойду принесу что-нибудь, вытереть ему нос.

Он пошел за ватой в свой врачебный кабинет.

Лолло явно не хотелось оставаться с нами наедине. Она посматривала на папу так, словно он был монстром из «Звездных войн».

- Извини, что схватил тебя за грудь, - сказал я, когда она направилась к двери.

Она передернула плечами.

Но ничего не ответила. Ушла в кухню и закрыла за собой дверь.

И мы остались вдвоем - папа и я. Он оглядывал просторную гостиную. Видно было, что ему здесь не по себе.

- Ладно, пошли, - сказал я. - Я только свитер возьму.

Поднимаясь по лестнице, я чувствовал, что ноги у меня какие-то странные. Я достал свитер, который получил в подарок от бабушки на Рождество, и надел его. Брюки были закапаны кровью, но мне было наплевать. И плевать, что очки упали, когда мне залепили книгой по башке. Так даже лучше.

Прежде чем спуститься вниз, я сунул в карман губную гармошку.

- Может, выпьем вместе чайку? - предложил Торстенсон. - У нас есть о чем поговорить.

Он промыл мне нос спиртом. Это было все равно что сунуть нос в крапиву.

- Да не надо, - пробормотал я. - Мы лучше поедем.

Торстенсон не стал нас уговаривать. Он и сам понимал, что это не больно удачная идея.

Здорово было снова оказаться в отцовской машине.

Солнце еще больше припекало. На улицах было грязно. Мы ехали по Энскедевэген, мимо кондитерской, школы и домов, которые мне были знакомы с самого детства.

Я закрыл глаза и прислушивался к шуму мотора и свисту зимних шин. Мне наплевать было, куда мы едем. Лишь бы мчаться куда-то, как мы уже делали столько раз, и чтобы все постепенно становилось по-прежнему.

Я опустил голову на папино плечо. Он ничего не сказал. Это и лучше. У Торстенсона была вечная говорильня, так что ничего уже нельзя было услышать.

Я попробовал, не открывая глаз, догадаться, куда мы едем.

Теперь мы были у Энскеде-Горда, вот проехали скотобойню и серые бетонные стены Ледового стадиона с прожекторами, похожими на огромные фотовспышки. Мы въехали на мост. Если посмотреть налево, то вдалеке видны мельница и бассейн Эриксдаль, туда мы летом ходили плавать с мамой, когда у нее были выходные. Потом нас поглотил туннель, где под потолком жужжали пропеллеры.

Когда я открыл глаза, то в свете желтых фонарей, проносившихся мимо, увидел в зеркальце заднего вида папино лицо.

Он почувствовал, что я смотрю на него, поднял глаза, и наши взгляды встретились.

- Ну у тебя и носик! - усмехнулся папа. - Теперь тебя не узнать.

- Зато так он похож на твой, - отшутился я.

Внутри было черным-черно.

Они летали среди деревьев, словно серые тени. Прижимались носами к стеклу и таращились на нас своими большими пустыми глазами. Я невольно вспомнил о Блэки Лоулесе.

Кто его покормит в мое отсутствие?

Я крепче сжал отцовскую руку. Мы бродили по Залу лунного света и глазели на ленивцев, маленьких обезьянок и крыс.

- Пойдем дальше? - спросил папа.

- Как скажешь.

Это отец придумал поехать в Скансен[15]. Последний раз я был там совсем маленьким. Может, папе захотелось, чтобы я снова стал таким.

Он держал меня за руку, словно боялся, что я потеряюсь.

Мы вошли в зал, где были змеи и всякие страхолюдные ящерицы. Какая-то тетка с синими волосами указывала на потолок, дергала за рукав мужчину в охотничьей куртке. Там, над нашими головами, она разглядела ленивца.

- Видишь? - визгливым голосом спрашивала она. - Потешный, правда?

Отец стоял совсем рядом с ней.

- Он, поди, думает, что ты тоже потешная, - громко заметил он.

Тетка побледнела и, махнув нелепой сумочкой, отшатнулась к клетке со скорпионами. Она зыркнула на отца, словно тот был отпетый хулиган.

- Какая грубость! - прошипела она. - Какое нахальство!

- Вот именно, - согласился отец. - Думай, что говоришь, подружка.

Ему не нравилось, когда обижали ленивцев. Они ничем не хуже любой тетки.

А как он непохож на Торстенсона!

Для того природа просто поле битвы. Выживают сильнейшие! Все сводится именно к этому: побеждать и покорять других.

Тетка все еще возмущалась, когда мы ушли.

Мы гуляли долго-долго и не спешили возвращаться.

Я догадывался, куда мы направляемся. Но отец любил запутывать следы. Мы заворачивали к пингвинам, к слонам и козам и всю дорогу жевали попкорн. Даже на карусели прокатились. Если бы автодром работал, мы бы наверняка сделали несколько кругов.

- Ну, - наконец сказал папа, - не заглянуть ли нам к медведям?

- Ага, - согласился я.

На самом деле мы туда с самого начала нацелились.

Все было как в прежние времена. Белых медведей мы всегда приберегали на самый конец.

Но теперь их на месте не оказалось!

Скала стояла холодная и пустынная. Одинокий песец поглядывал на нас сочувственно. Мы опоздали на несколько лет!

- Черт побери! - пробормотал папа.

Он, наверное, решил, что я расстроился. На самом деле - ничуточки. Я даже радовался, что их больше нет.

Мама с папой считали, что я больше всего люблю белых медведей. Я вечно канючил и требовал, чтобы меня к ним отвели. Я приходил к ним с карманами, полными сахара, потому что мне было их очень жалко. Мне казалось, что другие звери не томятся так в неволе и не выглядят такими одиноким, как они. Особенно самый большой медведь. Он все ходил вокруг скалы, мотал головой и казался почти больным от горя и отчаянья. Я в нем души не чаял. Как-то раз я кинул ему свою любимую игрушку. Медведь поймал ее на лету. Но не разорвал, а прижал к своей грязно-желтой груди. И все, кто стоял у решетки, рассмеялись, потому что у него был такой забавный и трогательный вид.

Мне было жалко игрушки, и я проплакал всю обратную дорогу.

- Ничего, что их нет, - сказал я. - Им лучше там, где они сейчас.

Я понятия не имел, куда девали медведей. Но мне хотелось верить, что их отправили назад, на ледяные просторы Севера. Там они танцуют под полярным небом - так же, как когда-то танцевали мама с папой.

Странно было вернуться домой.

Папа почти ничего не изменил. В моей комнате все осталось по-прежнему. Старая жвачка так и валялась под столом. На стенах висели пожелтевшие портреты гонщиков, вырезанные из газет, а на полу лежал старый комикс про Супермена. Можно было подумать, что я лишь ненадолго отлучился к Пню и вот вернулся.

Мы сели на диван, казалось, время остановилось. Папа не заводил настенные часы, а цветы в горшках завяли без полива. Мы сыграли в «Воры и полицейские» и в «Пропавший бриллиант». Отец оба раза проиграл. Как всегда.

Он включил проигрыватель. Тот заиграл «Until it’s time for you to go»[16], и папа стал подыгрывать.

Новенькая губная гармошка - мой подарок на Рождество - звучала и впрямь замечательно. Здорово было сидеть и слушать его игру, меж тем как за окном сгущались сумерки.

- Сыграй еще раз, - попросил я, когда умолк голос Элвиса.

- Хорошо, - согласился папа.

Он снова поставил пластинку и приложил гармошку к губам. Я пошарил в кармане. Когда песня дошла до середины, я достал папину старую гармошку. Я немного тренировался, пока жил у Торстенсона. Но все же не ожидал, что у меня так здорово получится. Я вступил точно в такт. Отец не сразу меня услышал. Но, услышав, молча опустил руки, предоставив мне продолжать одному. Я играл так, словно всю жизнь только этим и занимался, а отец любовался мной. У меня разгорелись уши, а голос Элвиса дрожал больше, чем обычно.

Когда я закончил, папа долго сидел молча.

- Это было неплохо, - проговорил он наконец.

- Ну уж, - улыбнулся я.

- Давай, еще разок попробуем вместе, - предложил папа.

Мы играли до самой темноты, пока губы не разболелись так, словно их натерли наждачной бумагой.

Мне было пора ложиться спать. Я лег на мамину кровать.

Отец снял с окна в спальне розовые занавески. Ему никогда не нравился их цвет. Они напоминали ему о свиньях. А их ему и днем хватало. Мы легли рядышком и стали смотреть в ночь. Воздух был полон слов, которые мы хотели бы сказать друг другу.