Глава 6. В полном молчании семейство возвращалось домой в принадлежащем Толиверам легком экипаже, запряженном парой арабских скакунов

В полном молчании семейство возвращалось домой в принадлежащем Толиверам легком экипаже, запряженном парой арабских скакунов, и Мэри постаралась как можно дальше забиться в угол. Все они смотрели в слюдяные окна, сохраняя ту же мрачную отстраненность, с которой ехали на похороны Вернона Толивера четыре дня назад.

Мэри украдкой взглянула на мать. Девочке была известна легенда о розах, и она вполне понимала значение алого цветка, который по настоянию отца вручили Дарле. С беспокойством глядя на прекрасный бледный профиль матери, Мэри вдруг со всей остротой осознала, что отцу никогда не будет прощения за то, что он сделал.

А что он, собственно, сделал? Отец всего лишь принял меры, чтобы плантация и фамильный особняк остались в руках Толиверов. В случае финансовых затруднений или повторного брака мать наверняка продала бы все. Оставив же дом и Сомерсет Мэри, отец сохранил их для потомков.

Поскольку дело представлялось Мэри ясным как день, она не понимала причин огорчения матери. Да и Майлза тоже, если уж на то пошло. В свое время он сможет начать карьеру преподавателя. Пять лет - не такой уж большой срок. Каждую минуту Мэри потратит на изучение всего, что связано с управлением плантацией. Кроме того, у нее есть Лео Дитер. Он первоклассный управляющий, честный и трудолюбивый, преданный Толиверам, и его искренне уважают арендаторы. То, чему она не научилась у деда и отца, она узнает от него. Скорее всего, Майлзу не придется постоянно находиться рядом с ней. Двух лет будет вполне достаточно, а потом она предоставит ему заниматься своими делами, а бумаги, требующие его подписи, будет отсылать по почте. К тому времени она зарекомендует себя полновластной хозяйкой Сомерсета.

После обеда Мэри отправилась к матери, чтобы изложить аргументы в защиту отца. Она обнаружила Дарлу лежащей в шезлонге в комнате, которую та прежде делила с супругом. Золотистые волосы выбились из высокой строгой прически и рассыпались по плечам. Послеполуденное солнце лило тусклый свет сквозь прозрачные желтые портьеры. Мэри задумалась над тем, почему мать надела бледно-лиловое домашнее платье. Черного платья и шляпы нигде не было видно; исчезли и поминальные цветы. Чуть раньше, встретив Сасси, спускавшуюся по лестнице с охапкой еще свежих гирлянд, Мэри с содроганием поинтересовалась:

- Что все это значит?

- А на что это похоже? - мрачно ответила экономка. - Клянусь, у меня такое чувство, будто здесь больше никогда не будет так, как прежде.

Мэри охватили недобрые предчувствия, когда она остановилась на пороге, с тревогой глядя на мать, лежащую в шезлонге. В чертах ее алебастрового лица и напряженной позе ощущалось отчуждение. Прежние тепло и живость покинули Дарлу. Перед Мэри лежала незнакомая женщина в бледно-лиловом домашнем платье.

- Ты спрашиваешь, что еще он мог сделать? - повторила Дарла Мэри. - Я скажу тебе, моя дорогая доченька. Он мог любить меня сильнее, чем свою землю. Вот что он мог сделать.

- Но, мама, ты бы продала ее!

- О да, это большой недостаток, - продолжала мать, словно не слыша ее. - Он мог бы, по крайней мере, справедливо разделить наследство между сыном и дочерью. Та полоска, что досталась Mайлзу, почти ничего не стоит. Каждую весну ее заливает водой.

- Тем не менее это часть Сомерсета, мама.

В самом худшем случае, - тем же мертвым голосом продолжала Дарла, - Вернон мог бы принять в расчет мои чувства и подумать, как будет выглядеть в глазах наших друзей тот факт, что он оставил благополучие своей супруги на усмотрение дочери.

- Мама...

По-прежнему не открывая глаз, Дарла сказала:

- Любовь твоего отца была моим главным сокровищем, Мэри. Это большая честь - стать его женой, быть выбранной из всех тех женщин, на которых он мог жениться, а ведь среди них были и красивее меня...

- Ты самая красивая, мама, - прошептала Мэри, давясь слезами.

- Его любовь дала мне жизнь, положение, имя. Но теперь мне кажется, что это было лишь притворство. После смерти Вернон отнял у меня все.

- Но, мама...

Голос Мэри дрогнул и сорвался. Слова упрямо не шли с языка, потому что в глубине своего шестнадцатилетнего сердца она знала, что мать права.

Мэри, которая уже тогда не терпела слабости, едва ли могла винить мать за то, что та чувствовала себя разбитой и опустошенной. По щекам девушки текли слезы, когда она опустилась на колени рядом с шезлонгом.

- Папа не хотел сделать тебе больно, я знаю, не хотел.

Она положила голову матери на грудь, но даже в тот момент, когда ее слезы орошали бледно-лиловое платье, в глубине души Мэри радовалась тому, что Сомерсет достался ей, и она поклялась, что, каких бы усилий ей это ни стоило, она никогда не расстанется с плантацией. Никогда. Она придумает, как помочь матери, станет работать не покладая рук, чтобы та и впредь могла носить шелка и атлас, которые очень любила. Сомерсет будет большим и могущественным, а фамилию Толиверов станут уважать настолько, что никто и никогда не осмелится отпустить какую-либо колкость в адрес матери. А потом, спустя некоторое время, окружающие забудут о предательстве Вернона Толивера и поймут, что он правильно распорядился своим наследством. Все увидят, с какой любовью и уважением относятся к Дарле Толивер ее дети и внуки, и боль исчезнет навсегда.

- Мама?

-Я здесь, Мэри.

Но шестое чувство подсказывало девушке, что Дарла уже никогда не будет той женщиной, которую знали они с Майлзом. Мэри отдала бы все на свете, только бы вновь увидеть мать красивой и счастливой или пусть даже скорбящей. Все на свете, кроме Сомерсета, поправила себя Мэри и пришла в ужас от этого открытия.

И ее вдруг до глубины души пронзило чувство утраты, столь же невыносимое, как и в то мгновение, когда рука отца выскользнула у нее из пальцев.

-Мама! Мама! Не оставляй нас, не оставляй!

Девушка, находясь на грани истерики, заплакала, вцепившись обеими руками в неподвижную фигуру.

В тот вечер, сидя в закатных сумерках в гостиной, Мэри почувствовала, что кто-то наблюдает за ней, стоя в дверях, обтянутых черным крепом. Это оказался Перси Уорик. На его неподвижном лице застыло серьезное выражение, которое она привыкла истолковывать как неодобрение. Должно быть, Майлз уже успел рассказать ему и Олли о завещании и, без сомнения, они разделяли мнение ее брата.

Неразлучная троица - Майлз Толивер, Перси Уорик и Олли ДюМонт. Во время похоронной службы трое друзей привлекли внимание Мэри. Как же они были не похожи друг на друга: невысокий и пухленький Олли, Майлз - неисправимый оптимист, высокий, стройный, честный, настоящий рыцарь, ожидающий повода обнажить меч. И Перси, самый высокий и красивый из них, сдержанный и рассудительный... Аполлон, наблюдающий за ними. Мэри ощутила укол зависти. Как здорово было бы испытать чувство дружбы, которая связывала их. А ее друзьями были лишь отец и дед.

- Я могу войти? - спросил Перси, и в густых летних сумерках его голос прозвучал раскатисто и гулко.

- Это будет зависеть от того, что ты хочешь сказать.

Ее слова вызвали у него на губах знакомую насмешливую улыбку. Мэри и Перси никогда не разговаривали. Они состязались. Это началось пару лет назад, когда мальчики приезжали домой на каникулы из Принстона. Как Майлз и Олли, Перси закончил учебу в июне, а потом поступил на работу в лесозаготовительную компанию отца.

Перси коротко рассмеялся и шагнул в комнату.

- Ты все так же остра на язычок, едва только речь заходит обо мне. Полагаю, ты не хочешь зажигать свет?

- Ты полагаешь правильно.

«Как же он красив», - с тоской подумала Мэри. Сумерки лишь подчеркивали блеск его светлых волос и бронзовый оттенок кожи. Перси проводил много времени на открытом воздухе, и это было видно по его подтянутой мускулистой фигуре. Там, на востоке, у него было много девчонок, которых Мэри представляла... фарфоровыми куколками. Она слышала, как Майлз и Олли подшучивали над победами Перси в сердечных делах.

Мэри приняла прежнюю позу, откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза.

- Майлз уже вернулся? - Ее голос был хриплым от горя и усталости.

- Да. Он поднялся наверх с Олли, чтобы навестить твою мать.

- Полагаю, мой брат рассказал тебе о завещании. Ты этого не одобряешь, разумеется.

- Разумеется. Твой отец должен был оставить дом и плантацию твоей матери.

От удивления и гнева Мэри вскинула голову. Перси славился тем, что воздерживался от поспешных суждений.

- Кто ты такой, чтобы рассуждать о том, как должен был поступить мой отец?

Перси подошел и остановился рядом с ее креслом, сунув рук в карманы и серьезно глядя на нее. Его лицо оставалось в тени.

- Я тот, кому небезразличны ты, твой брат и твоя мать.

От этих слов ее гнев моментально угас. Мэри отвернулась, судорожно смаргивая слезы и стараясь проглотить комок в горле,

- Надеюсь, твоя забота не помешает тебе оставить мнение о нас при себе, Перси. Мой отец знал, что делает, и если ты утверждаешь, что это не так, то лишь усугубляешь и без того отвратительное положение вещей.

- Ты говоришь так из желания защитить отца или потому, что чувствуешь свою вину?

Мэри заколебалась. Ей хотелось - нет, она отчаянно нуждалась в том, чтобы рассказать ему о своих чувствах, но боялась, что Перси станет думать о ней еще хуже.

- А как считает мой брат? - вместо ответа поинтересовалась она.

- Он полагает, что, унаследовав Сомерсет, ты вне себя от радости.

«Вот оно. Мнение моего брата уже известно всем», - подумала Мэри, и эта мысль причинила ей острую боль. А ведь она так старалась не выдать своего внутреннего ликования, но, оказывается, ей не удалось обмануть ни Майлза, ни мать, и теперь они ненавидят ее за это. Глаза защипало от жгучих слез, и Мэри вскочила с кресла и подбежала к окну. На небе взошла бледная луна.

- Цыганочка, - прошептал Перси, и не успела она опомниться, как он подошел к ней и прижал ее голову к своей груди.

А еще через мгновение она жалко лепетала, захлебываясь слезами и уткнувшись носом в его галстук:

- Майлз о-обвиняет м-меня... в том, что папа написал завещание именно так, правда? И мама т-тоже. Я потеряла их, Перси, потеряла навсегда, как папу.

- Это стало для них потрясением, Мэри, - сказал он, гладя ее по голове. - Твоя мать чувствует себя преданной, а Майлз обиделся из-за нее, а не из-за себя.

- Но я же не виновата в том, что папа оставил все мне. Я не виновата в том, что люблю плантацию, как Майлз и мама не виноваты в том, что не любят ее.

- Знаю, - ответил Перси, и в его голосе прозвучали сочувствие и понимание. - Но ты можешь все исправить.

- Как? - спросила Мэри, поднимая голову, чтобы выслушать совет, который он готов был ей предложить.

- Продай Сомерсет, когда тебе исполнится двадцать один, и раздели между вами вырученную сумму.

Если бы Мэри увидела, что вместо волос у него на голове шевелятся змеи, то и тогда не была бы так шокирована. Она отпрянула от него.

- Продать Сомерсет? - переспросила девушка, не веря своим ушам. - Ты предлагаешь продать Сомерсет?

- Я предлагаю тебе поступить так, чтобы спасти ваши отношения.

- Выходит, я должна купить наши отношения?

- Мэри, ты переворачиваешь все с ног на голову. Страсть к Сомерсету настолько ослепила тебя, что ты не видишь реальных причин недовольства твоих матери и брата.

- Я вижу! - вскричала Мэри. - И знаю, что чувствуют мама и Майлз! А вот никто из вас не видит того, что для меня теперь дело чести выполнить обещания отца.

- Он ничего не говорил о том, что ты не можешь продать плантацию, когда тебе исполнится двадцать один год.

- Неужели он завещал бы ее мне, если бы думал, что я продам ее?

- А что будет, когда ты выйдешь замуж, а твой муж не захочет делить жену с плантацией?

- Я никогда не выйду замуж за человека, который не разделяет моих чувств к Сомерсету!

После такого заявления Перси умолк.

- Откуда ты знаешь, что не сможешь полюбить человека, который не разделяет твоих чувств к Сомерсету? Ты ведь не бывала нигде, кроме Хоубаткера. Твой жизненный опыт очень ограничен, Мэри.

- Я не горю желанием вести другой образ жизни.

- Нельзя делать таких поспешных выводов, пока тебе не с чем сравнивать.

- Нет, есть. Но, как бы там ни было, у меня вряд ли будет возможность сопоставлять, не так ли?

Тут они услышали, как по лестнице спускаются Майлз и Олли. К своему удивлению, Мэри обнаружила, что сожалеет об их появлении, поскольку ей не хватало умиротворения, которое она испытала в объятиях Перси. Еще никогда они не были так близки. Раньше она не замечала, что у него под левой бровью родинка и что зрачки его глаз окружены сверкающим серебристым ободком.

- Ты всегда осуждал меня, правда? - спросила Мэри, сама удивившись столь неожиданному вопросу.

Густые светлые брови Перси удивленно поползли на лоб.

- «Осуждал» - не самое подходящее слово.

- В таком случае, недолюбливал меня. - Мэри затаила дыхание, ожидая подтверждения.

- И это не так.

- Тогда какое же слово я должна употребить?

Ее щеки пылали, но она твердо вознамерилась узнать, как он к ней относится. А потом он может убираться к дьяволу, и ее больше не будет интересовать его мнение.

Но не успел Перси открыть рот, как в комнату вошел Майлз, за которым по пятам следовал Олли.

- Вот ты где! - воскликнул брат, и на мгновение Мэри обрадовалась, подумав, что он искал ее. Но нет, ему нужен лишь Перси, поняла она, когда Майлз, не обращая на нее внимания, обратился к другу: - Я не знал, ушел ты или нет. Останешься на ужин? Еды полно, но Сасси хочет знать наверняка.

- Я не останусь, - произнес Олли, глядя на Мэри так, словно сожалел о своем решении.

Он ласково улыбнулся ей, и она ответила ему таким же движением губ.

- Боюсь, что я тоже не смогу, - сказал Перси. - К нам придут гости, и мать рассчитывает, что я сыграю роль хозяина дома.

- Кто они такие? - полюбопытствовал Майлз.

- Дочь маминой подруги, с которой она жила в одной комнате, когда они учились в Беллингтон-холле, и ее отец. Девчонка собирается этой осенью поступать в пансион. Ее мать умерла, и они намерены узнать о школе побольше.

- По крайней мере, именно под этим предлогом папаша прихватил девицу с собой, - заметил Олли, многозначительно подмигнув Майлзу.

- Ну, папаша, по-видимому, из тех, кто всегда руководствуется скрытыми мотивами, и моя мать думает, что их визит - всего лишь предлог, - признался Перси. - Но разве каждая мать не считает, что все девушки вынашивают тайные планы в отношении ее сына?

«Нет, есть одна девушка, насчет которой Беатрисе не стоит беспокоиться», - подумала Мэри, ощутив укол ревности. Она нарочно повернулась к Олли и положила ладонь ему на рукав.

- Олли, ты уверен, что не хочешь остаться? Твое общество не помешает нам сегодня вечером.

- Я бы с удовольствием, крошка Мэри, но я помогаю отцу составлять инвентарную опись в магазине. Может, завтра вечером, если твое предложение останется в силе.

- Для тебя оно всегда остается в силе, Олли.

Если Перси и заметил, что его исключили из списка желанных гостей, то не подал виду. Вместо этого он улыбнулся Мэри своей знаменитой улыбкой.

- Договорим как-нибудь в другой раз, Цыганочка. Не забывай, на чем мы остановились.

- Постараюсь, хотя ничего не могу обещать, - отозвалась она, ощетинившись при употреблении прозвища, которое, как он прекрасно знал, она ненавидела.

- Ты уж постарайся.

- Эта твоя гостья... как ее зовут и кто она такая? - спросил Майлз, выходя вслед за друзьями из комнаты.

- Люси Джентри. Она довольно мила. О папаше сказать ничего не могу.

Дальнейшего разговора Мэри не услышала, поскольку «мальчики», как их называли в их семьях, вышли на улицу. Из окна гостиной Мэри смотрела, как Олли и Перси шагают вниз по подъездной аллее к своим сверкающим «пирс-эрроу»[5] подаренным в честь окончания университета. В июне Майлз был озадачен и обижен тем, что не обнаружил такого же подарка в конюшне, которую только предстояло переделать в гараж, поскольку у Толиверов еще не было ни одного из новомодных самоходных экипажей. Теперь он понял, почему отец ограничился коллекцией празднично перевязанных энциклопедий, которыми он мог воспользоваться в своей будущей работе.

На Мэри навалилась странная грусть, отчего настроение испортилось окончательно. Она жалела о том, что им с Перси не дали договорить. Сама она не собиралась возвращаться к прерванному разговору, а он, скорее всего, забыл о нем к тому времени, как выехал с подъездной аллеи. Она так никогда и не узнает точного слова, с помощью которого он бы описал свои чувства к ней, хотя догадаться было несложно. Это была жалость - жалость к тому, что она была Толивер, и к тому, что она отнеслась к своему наследству чересчур серьезно. Мэри не могла понять, почему Перси ведет себя столь насмешливо и легкомысленно. В конце концов, он был единственным наследником, призванным защищать и сохранять достояние семьи. Олли, несмотря на свою добродушную веселость, смотрел на возложенную на него ответственность гораздо серьезнее. Но более всего Мэри выводило из себя то, что Перси именовал ее любовь к Сомерсету «одержимостью», поскольку не испытывал такой же привязанности к «Лесозаготовительной компании Уорика».

Что ж, этого вполне можно было ожидать от тех, кто отрекся от своих корней. Уорики и Толиверы прибыли в Техас, намереваясь стать плантаторами, но семья Перси тут же переключилась на лесозаготовки, тогда как Толиверы остались верны своей мечте. Перси рассматривал «Лесозаготовительную компанию Уорика» как способ заработать на жизнь. А она относилась к Сомерсету как к образу жизни.

Удовлетворенная таким разграничением, Мэри направилась в столовую. Брат уже сидел на своем месте. В желтоватом свете керосиновых ламп они молча съели ужин, отстраненные и разобщенные.

«Кто такая эта Люси Джентри?» - думала Мэри, которой кусок не лез в горло. И действительно ли у нее есть планы в отношении Перси, как подозревает его мать?