Клаустрофобия

По мере удаления от Рейха и его населения становилось все легче и легче дышать. Чего заслуживают фанатики, привыкшие сортировать людей по внешним признакам, расставлять их на ступенях воображаемой лестницы, по ко­торой кого-то отправляют прямиком в ад, тогда как для се­бя они зарезервировали верхние ступени? Люди, которые способны забыть все человеческое в себе и выбить это че­ловеческое прикладами из других? Люди, которые обраща­ются с арестантами, как с псами, а собак обхаживают луч­ше иных людей?

С каждым шагом Анатолий чувствовал все большее облегчение, словно, попав в липкую грязь, наконец выби­рался на сухое место и получил возможность, потопав ногами, отряхнуть с сапог налипшую грязь. Обретаешь и легкость, и чистоту. Ощущение было настолько реаль­ным, что Анатолий даже посмотрел на свои сапоги. Не­тушки. Никакой грязи на них не было и в помине. Кто-кто, а фашисты знали толк в гигиене. Любую грязь они удаляли не влажной тряпкой, а острой бритвой.

Шло время, и чувство облегчения сменилось более при­вычными и свойственными жизни в туннеле ощущениями. Когда ухо вылавливает на фоне хруста щебенки под нога­ми особенные, говорящие о приближении опасности звуки, когда в дружелюбном свете фонаря надвигается на тебя из темноты нечто враждебное, что до смерти тебя напугает.

Пока все шло своим чередом, и Анатолий время от вре­мени бросал любопытные взгляды на Никиту. Судя по ви­ду, тот вообще не привык заниматься самокопанием и самобичеванием. Неужели он не думает о своем предательст­ве? Ведь совсем скоро они окажутся в привычном ему ми­ре. До Охотного ряда всего ничего осталось… Нет, не до Охотного, до Проспекта Маркса, того самого Бородача, ко­торый считается у красных кем-то вроде Бога-Отца.

«Интересно, можно ли тогда назвать Ленина Богом-Сы­ном? – спросил Толю его внутренний голос. – Или какие там у них были отношения?»

Анатолий улыбнулся и подумал, что этот генетический эксперимент по выведению нового человека мог бы стать про­рывом. С размахом мыслят товарищи коммунисты, надо от­дать им должное! Все-таки они мечтатели, стоящие в длинной очереди идеалистов, пытающихся изменить мир к лучшему.

«Браво! – зааплодировало его второе я. – Попрошу заме­тить: в той же очереди стоят наши Че Гевара, Бакунин и Кропоткин!»

Правильно. Эксперимент Корбута позволит создать новую расу, которая будет устойчива к радиации. Ее представители без дрожи в коленях выйдут на поверхность и смо­гут построить новый мир. Создадут будущее не для тун­нельных крыс, а для возрожденного человечества. Люди снова увидят звезды, о которых с такой пронзительной но­стальгией рассказывают старожилы Метро. Как там гово­рил Нестор? Гэмэчелы – генно-модифицированные человеки – смогут преспокойно пользоваться всеми ресурсами поверхности… Мило! Все вспоминают жизнь на земле со слезами умиления на глазах, однако все попытки рядовых гуляйпольцев самостоятельно выйти на поверхность руководство станции пресекает на корню, в порошок готово сте­реть!

«Стереть в порошок? – тут же подхватило второе я. – Это ты верно заметил. Стереть в порошок с помощью тротиловых шашек, которые лежат в твоем рюкзаке. Так зачем валить с больной головы на здоровую, товарищ идеалист?»

Анатолий мотнул головой, чтобы отогнать расслабляющие волю мысли, которые могли завести только в тупик. Прежде всего, он солдат и должен выполнить приказ стан­ции. А там… Надо будет полистать Кропоткина. У него точ­но можно найти ответ. Плюс к этому князь больше всех ос­тальных мог претендовать на близость к абсолютной исти­не, поскольку все чертежи своего варианта переустройства мира чертил исключительно на бумаге и не запятнал рук пи единой каплей крови. Этот вывод принес некоторое уте­шение, и Анатолий посмотрел на виновника своей минут­ной слабости.

Никита в самом деле выглядел помолодевшим лет на де­сять. Он вытер ладонью пот с лысины. Его маленькие, спрятанные за косыми, как у монгола, складками кожи глаза выглянули из своих норок. В движениях появилась уверенность и даже какая-то лихость. Что за дела? Как объяс­нить это преображение?

Может, просто вошел в ритм движения? Да, такой ритм существовал. Тот, кто долгое время проводил на станции, а затем попадал в туннель, нередко вел себя как растерянный ребенок. Шарахался из стороны в сторону, выписывал зиг­заги, вместо того чтобы двигаться по прямой. Однако стои­ло новичку нащупать ритм движения, вписаться в темп, как шараханья заканчивались. Дальше его начинала вести мягкая лапа Метро. Она подталкивала в спину или придер­живала за плечо, помогая идти по кратчайшему пути. Это, конечно, не гарантировало от опасностей, которые подстерегали путника на каждом шагу, зато позволяло добраться до цели быстрее.

Черт его знает! Вдруг этот тюфяк Никита просто стано­вится мало-помалу нормальным мужиком? Может, туннель позволит ему чуточку подавить в себе чиновника, привык­шего прятаться за чужими спинами? «Может, – думал Ана­толий, глядя на толстячка, – в конце нашего пути мне при­дется пожать твою пухлую ручонку?»

Их взгляды скрестились. Никита тут же отвернулся, но Анатолию вполне хватило и мгновения, чтобы понять: никог­да и ни за что они не пожмут друг другу руки. Если Никита и не был дважды предателем и двойным агентом, то ждать от него дружеских лобзаний точно уж не стоило. В лучшем слу­чае он просто выполнит поручение Нестора, а в худшем…

Анатолий вдруг понял, что в течение нескольких минут он слышит за спиной тяжелое дыхание. Позади шагал Гри­ша. Рослый, крепко сбитый парень, не раз доказавший в пе­редрягах свое мужество. Про таких говорят: в воде не тонет, в огне не горит.

Но только вот что-то с ним приключилось… Квадратное лицо скривилось, словно кто-то вывернул Грише руку и все больше дожимал ее, чтобы сломать. Выступившие на лбу и писках бисеринки пота катились по щекам и массивному подбородку. Гриша то и дело поднимал глаза к своду туннеля, а когда опускал, начинал мять и передвигать лямку рюкзака, будто она не просто давила на плечо, а впивалась в тело.

– Все нормально, Толян… – с трудом выдавил из себя Гриша.

Голос у него был таким хриплым, будто он сорвал голосовые связки. Анатолий кивнул и отвернулся. Лучше бы Гриша не раскрывал рта. Ему действительно было плохо, что-то его беспокоило… Однако начинать расспро­сы Анатолий не хотел. Не стоило волновать остальных ребят. Даже слабая тень паники была сейчас, в середине пути, не на месте. Как-нибудь уж Гриша продержится до станции… А там устроим привал и поговорим.

Проблем хватило с излишком и без Григория. Начались они через три десятка метров. В круге света на правой сте­не мелькнуло что-то черное. После того как луч фонарика замер на черных пятнах, стало ясно, что это не просто сы­рое пятно плесени. Пятна сложились в буквы «ж» и «и». Круг света переместился влево. Стала видна вся надпись, или, точнее, ее отрывок:

– Берегись! Здесь жи… – начал читать Гриша хриплым, замогильным голосом и вдруг осекся.

Черт бы его побрал, зачем произносить фразу, которую и так все прочитали! Никто не нуждался в озвучке текста, который и так не имел ничего общего с «добро пожало­вать!».

Фраза «Берегись! Здесь жи…», по всей видимости, была выполнена факелом или мазутным светильником. У каж­дой из корявых, разной толщины букв имелась уходящая вверх косичка. Однако самым жутким было окончание фразы. Буква «и» заканчивалась длинной, уходящей к са­мому полу дугой. Тот, кто написал это, явно прервался не по своей воле. Закончить мысль ему помешали. Помешали те, кто… Живет здесь! Анатолий обвел взглядом насторо­женные лица ребят своей команды. Они, конечно, и сами обо всем догадывались. Глупо было считать, будто люби­тель настенных текстов собирался закончить свое открове­ние чем-то вроде: «жизнь» или «живопись». Так кто же здесь живет? Мамочка? Путевой обходчик? Его Величест­во Зверь?

Похоже, наиболее близкий к истине ответ мог дать толь­ко Гриша. Парень совсем раскис, он чуть не плакал. И безу­спешно пытался скрыть бившую его дрожь. Будто ему каза­лось, что на них вот-вот рухнет свод туннеля, и поэтому он все время таращился вверх – на самый безопасный из всех потолков, которые Анатолий когда-либо видел. Лучи фона­риков метались во все стороны, но, насколько хватало све­та, не было и намека на угрозу. Просто здесь кто-то живет. Возможно, как раз сейчас он сыт и не желает тратить время на такую мелкую добычу, как восемь жалких людишек. Вот когда пройдет караван побольше, тогда он и покинет свою сырую, темную нору, чтобы полакомиться человечиной.

Молчание становилось все тягостнее, пока нервное на­пряжение не достигло наивысшей точки, после которой проронить хоть слово стало жизненной необходимостью.

– Гринь, что случилось-то?!

Вопрос командира вырвал Гришу из ступора. Он не­сколько раз сглотнул с таким видом, будто привести рече­вой аппарат в действие стоило ему теперь неимоверных усилий.

- Ерунда, командир… Чертовщина какая-то… Крылья. Они повсюду. Хлопают так, что ушам больно…

- Какие, к Марксу, крылья? – фыркнул Анатолий с де­ланной иронией. – Нет ничего такого, и не может быть. Скажи себе это, и сразу полегчает.

Гриша кивнул и попытался выдавить из себя улыбку. Вышло очень даже неплохо. Почти искренне.

– Вперед! – скомандовал Анатолий.

Все испытывали одинаково страстное желание поскорее покинуть это место. Плохое было место. Плохое! И желание бежать было настолько страстное, что отряд, вместо того, чтобы двигаться попарно, растянулся в шеренгу от одной стены до другой. Толя закрыл на это глаза – не стоит донимать сейчас бойцов придирками в такой момент. Сейчас, сейчас, минуют этот страшный участок и снова построятся как положено.

Сам испугался, вот что. Сам сдал. Командир, тоже мне…

Толя так заспешил, что, вопреки своим правилам, решил миновать темный проем подсобки без привычных предосторожностей. Под ботинком что-то хрустнуло.

Щебень не мог издать такого звука. Это был сухой и отрывистый, как одиночный выстрел, хруст. Анатолий ин­стинктивно отпрянул в сторону так резко, что чуть не сбил Гришу с ног. Вырвав фонарик у ведущего, он едва не уронил его – руки стали не просто влажными, а мокрыми от пота.

Луч света упал на нужное место. Анатолий перевел дух. Он наступил на ногу скелета. Только-то и всего. Прыгать из-за этого до потолка не стоило. Тем более бравому ко­мандиру отряда. Жителей Метро нельзя удивить скелета­ми. Они встречались в некоторых туннелях почаще живых людей.

Анатолий не раз видел трупы в разной степени разложе­ния. Вначале у него включалось воображение, он размыш­лял о том, кем при жизни были эти люди. Пытался понять по внешним признакам, кем они были по профессии. Ис­кал в пустых глазницах ответ, кого любил и кого ненавидел хозяин черепа. Однако вскоре привык к этому зрелищу. Найденный в туннеле труп оставался для него просто тру­пом. Кусок мертвечины. Ни о чем он не думает. И не думал никогда.

Как-то раз Анатолий даже попытался прикинуть, как со­относится количество увиденных им останков с числом с примерным числом живых обитателей Метро. Оказалось, что сравнение не в пользу живущих. Настолько не в поль­зу, что не обязательно иметь семь пядей во лбу, чтобы по­нять, что если пустить проблему на самотек, то лет через десять туннели будут просто завалены скелетами умерших насильственной или естественной смертью людей. И все из-за того, что живые были слишком заняты своими дела­ми, чтобы обращать внимание на мертвых. Последние ведь прекрасно могут обходиться без оружия, топлива и еды. Так зачем тратить на них драгоценное время, если его мож­но использовать для более полезных дел?

Пусть мертвые сами хоронят своих мертвецов? Пусть забирают их к себе в туннели, пусть набиваются в мертвецкие-сквоты, лишь бы не совались на станции, к живым.

Как же тогда будет выглядеть Метро в будущем? Мет­ро – мертво…

И вот уже лучи фонарей не просто рассекают пустоту, они безуспешно пытаются пробиться сквозь нагроможде­ния скелетов, тазовых и берцовых костей, обрывков полу­истлевшей одежды, пустых черепов. Теперь путешествие от станции до станции занимает в десять, двадцать раз больше

времени, чем раньше. Отрядам приходится прокладывать себе путь, раздвигая в стороны залежи костей. Люди расчи­щают себе узкие проходы, продвигаются вперед благодаря шахтам вентиляции и боковым туннелям. Поездки на дрезинах навсегда останутся в прошлом. Сообщение между станциями становится роскошью. Привычные связи разру­шаются.

Мир жителей Метро, и без того несказанно ограничен­ный, сужается до узкого пространства станций. А смерт­ность растет, костные залежи становятся все выше и выше. Проходит время, и медленный поток реки скелетов вполза­ет на жилые станции. Люди, закупоренные на своих плат­формах, продолжают умирать. В конце концов, месть непо­гребенных мертвецов свершится – Метро станет просто мертвой ямой, могилой, набитой костями.

Метро – мертво…

Чушь! Существует множество способов избавиться от скелетов. Люди обязательно решат проблему. Они ведь хоронят своих близких? А если каждый найдет время за­хоронить труп незнакомого человека, то жуткая картина, нарисованная кистью его фантазии, никогда не станет явью.

Анатолий почувствовал легкий толчок в плечо. Позади стоял Колька. Ствол его автомата был опущен вниз, и фо­нарик освещал ноги скелета. Остальная часть костяка скрывалась в темноте подсобки.

- Знаешь, Толян, мне мать рассказывала про одно поверье.

- Что за поверье?

- Если захоронишь одного непогребенного мертвеца, те­бе будет отпущено Господом три греха.

– Тогда тебе, дружбан, хоронить не перехоронить, – раз­дался насмешливый голос Сереги. – Грехов у тебя – выше крыши. Вот, например, целый рожок патронов год назад у меня занял, а отдавать… Грех долг не возвращать.

– Три греха, говоришь? – Анатолий мысленно высчитал время, которое потребуется на то, чтобы вырыть в неподат­ливом грунте яму, и принял решение. – Коля дело говорит!

В подсобке нашлись красные и черные лопаты, сделанные кустарным способом из обрезков капотов автомашин. Отря­ду пришлось временно переквалифицироваться в похорон­ную команду. Дружными усилиями яма была вырыта мень­ше чем за десять минут. Благодаря тому, что одежда на ос­танках хоть и превратилась в лохмотья, но не истлела окон­чательно, скелет не развалился, когда его укладывали в яму.

По команде Анатолия ребята принялись засыпать могилу.

И вдруг раздался громкий лязг.

На рельсы упал Гришин автомат. Затем раздался болез­ненный стон. Гриша, заткнув руками уши, качался как пья­ный на самом краю ямы.

– Слышите, крылья шумят! – промычал он, жмурясь от боли. – Птицы! Его заклевали птицы! Посмотрите на голову! Вы что, не видите? Это следы клювов! Здесь живут птицы!

Гриша рванулся к автомату. Прежде чем его успели оста­новить, он схватил оружие и, прижавшись к стене спиной, резко вскинул ствол вверх:

– Я не сдамся просто так! Я…

Всех будто парализовало. А что тут делать? Время за­стыло, будто замерзло…

И только для Толи оно осталось теплым, быстрым. Каж­дая пуля, выпущенная в потолок сходящим с ума Гришкой, споткнется о чугунные выступы тюбингов и отрикошетит, обернется против стрелявшего, против его товарищей…

Одной рукой Анатолий вцепился в ствол автомата и резко опустил его вниз, а второй врезал паникеру в скулу так, что тот беззвучно сполз по стене на рельсы. Парни застыли, раскрыв рты от изумления. Командир потер ушибленный кулак:

– Минут через пять очухается наш орнитолог.

Казалось бы, череда сюрпризов закончилась… Ан нет. В такт отдаленному стону туннельного сквозняка кто-то насвистывал веселую мелодию. Никита!

Присев у стены неподалеку от свежей могилы, он с са­мым будничным видом переодевался в свою наркомвнудельскую форму, которую достал из рюкзака.

– Открыт еще один способ борьбы с боязнью замкнутого пространства, – ехидно хмыкнул он. – Лучшее лекарство – прямой в челюсть. Браво, товарищ Анатолий. Когда он очнется, думаю, проблемы больше не возникнет.

Анатолий с удивлением наблюдал за манипуляциями Никиты. Тот перестал свистеть, морщась, натянул второй сапог, встал и нахлобучил фуражку на лысое темя.

- Только с чего он взял, что здесь есть птицы? – спросил Серега. – Чертовщина какая-то.

- Эх, молодые люди, многого вы не знаете, – произнес Никита. – Первое название станции Проспект Маркса – Охотный ряд. А почему? Давным-давно на улице Охотный ряд торговали битой и домашней птицей. Вот теперь эта дичь и шастает по Метро, только не все ее видят. Есть мно­гое на свете, друзья мои, что и не снилось нашим ученым. Вроде Корбута.

Анатолий напрягся, но виду не подал.

Гриша пошевелился. Со стоном сел и потер ушибленное лицо. Ничего он не помнил и на склонившихся над ним ре­бят смотрел с удивлением. Анатолий пропустил мимо ушей его вопрос о том, что случилось. Взгляд у Гриши про­яснился. Можно было идти. Могилу быстро засыпали и двинулись вперед.

Анатолий не стал расспрашивать Никиту о том, зачем он, облачился в свою форму, а экипировку, выданную ему на Войковской, оставил на месте переодевания. Все и так бы­ло ясно. Где-то через полчаса они вступят на главную станцию Красной линии. Там-то он в своей волшебной форме будет смотреться всяко лучше, чем в замызганном штат­ском пиджачишке.

Все шло по плану, и мысли Анатолия вернулись к птице, которой торговали на Охотном ряду. Есть ли у птиц душа? Если верить Грише, получается, что есть. Возможно, души убитых птиц действительно забились под землю и мечутся под сводом туннеля. Невидимые для глаз, они издают неслышные звуки… Не слышные для большинст­ва людей. Когда Метро еще использовалось по назначению, поезда проносились под улицей Охотный ряд с шу­мом и на большой скорости, заглушая хлопание крыльев и крики. Однако ночью наверняка кто-то из рабочих-путейцев мог слышать птичий клекот…

После Катаклизма все изменилось. Людям пришлось! смириться с шумом крыльев призрачных птиц, витающих над их головами. Это раньше можно было сказать: оставим небо птицам и вернемся к земным делам. Теперь у жителей Метро нет других дел, кроме земных, а точнее, подземных.

Анатолий дал команду спрятать автоматы под куртки и приготовиться к вступлению на станцию.

Проспект Маркса встретил отряд немного раньше, чем предполагалось. Впереди вспыхнул и стал стремительно увеличиваться в размерах желтый огонек.

– Спокойно, – объявил Никита. – Мы пересекли трехсотый метр. А у наших тут не только стационарные блокпос­ты, но и мобильные имеются…

«Наших?» – хотел спросить Анатолий, но не стал.

Через несколько секунд стал слышен характерный стук ручной дрезины. Из темноты донесся суровый голос: ко­мандир разъезда приказал остановиться и предупредил, Что в случае неповиновения по ним будет открыт огонь без предупреждения. Никита кивнул Анатолию, поднял руки и вышел под свет фонаря:

– Не стреляйте, свои!

Четверо дозорных разглядели форму Никиты, и тот, опустив руки, направился к дрезине. Анатолий положил руку на рукоять пистолета, многозначительно посмотрел на Серегу, который хоть и не выпячивал автомат, но держал его в боевой готовности.

Момент истины…

Если Никита заманил отряд в западню, придется отсту­пать с боем. Однако, переговорив с охранниками, Никита развернулся и двинулся к Анатолию. Дрезина покатила к станции.

– Все в порядке. Пропустят без проблем. Запомните, ребята: вы из наших, дзержинцев, – инструктировал Никита. – Советую держаться непринужденно, по пустякам ни с кем не заговаривать. Чтобы избежать лишних вопросов, придется ненадолго задержаться. Перекусим и все такое…

Дорого бы Толя отдал, чтобы узнать, что имелось в виду под «все такое». Уж не почетная ли сдача в плен? Надо бы­ло определяться, верит он Никите или нет, раньше. Черт, теперь пути назад нет. И успех операции, и дальнейшая судьба группы в руках толстяка-перебежчика.

Вскоре Анатолий услышал разноголосый гомон, свиде­тельство того, что они приближались к густонаселенной станции. На путях возвышалась аккуратно сложенная из мешков с песком крепость, дорогу преграждал полосатый шлагбаум. Между мешками темнели бойницы, из которых торчали стволы автоматов. Дрезина покатила назад, к трех­сотому метру. Часовые одарили команду Анатолия непри­ветливыми взглядами, но и откровенной враждебности в них не читалось. Шлагбаум поднялся. Отряд вступал на территорию врага. Следовало опасаться любой оплошнос­ти или неосторожного слова, но Анатолий просто сгорал от любопытства. Никогда прежде Толе не доводилось ступать во владения Красной линии, и все было ему здесь интерес­но. Наверное, нечто подобное испытывали конкистадоры и первооткрыватели новых земель в эпоху колониальных от­крытий. Ведь не только жадность и блеск золота гнали их вперед. Какой смысл жить на одном месте? Жизнь для до­моседов течет вдвое быстрее.