XV. «Риголетто» в постановке Тосканини

Премьера оперы «Риголетто», поставленной Тосканини летом 1921 года в «Ла Скала», навсегда войдет в анналы истории итальянского оперного театра.

Достаточно сказать, что опера шла две недели подряд при переполненном до отказа зале; она шла бы и дольше, если бы не репертуарные требования, заставившие прервать представления «Риголетто». Много зрителей приехало специально ради этих спектаклей из Франции, Германии, Англии и особенно из Швейцарии.

Само собой разумеется, сценическое оформление оперы было совершенно новым, продуманным весьма тщательно, до мельчайших деталей. Необычайно сильной и драматичной была сцена бури в последнем действии.

Однажды на спектакль пришел скульптор Бистольфи, большой друг Тосканини.

- Как понравилась тебе постановка «Риголетто»? - спросил Тосканини.

- Все великолепно! - воскликнул Бистольфи.

- А какое впечатление произвела буря в четвертом действии?

- Знаешь, мне инстинктивно захотелось раскрыть зонт.

Эта фраза вскоре стала известна всему Милану.

Попытаюсь рассказать, как напряженно и вдумчиво работал Тосканини с исполнителями на репетициях.

Он был так требователен, так входил во все детали, что вначале я даже растерялась.

Кроме меня в опере пели баритон Галеффи, тенор Лаури-Вольпи, бас Мансуэто и меццо-сопрано Бертана.

Я никогда не забуду одну репетицию в красном зале «Ла Скала». Всю первую половину второго действия заняли дуэты с баритоном и с тенором. Тосканини прервал меня всего трижды, сделав несколько мелких замечаний. Он посоветовал мне спеть фразу «Какая нежность и забота…» с большим легато. Попросил повторить ее и после второго раза остался вполне доволен.

Наконец я дошла до знаменитой арии «Внемля имени его…». Я очень волновалась, но постаралась спеть ее как можно лучше. Тосканини остановил меня и сказал:

- Послушай, дорогая Тоти. В техническом отношении ты исполняешь арию безукоризненно. Но, черт побери, этого же мало. Прежде всего ты должна понять, что героини Верди любят одинаково: Джильда, как Аида, Леонора, как Виолетта… Все они испытывают тот же трепет… И все же разница есть. Как ты думаешь, почему Верди написал эту арию в манере стаккато? Из прихоти? О нет, нет! Верди применил технику коротких пауз для того, чтобы живее передать смятение девушки, в сердце которой впервые зажглась любовь. При одной мысли о возлюбленном, смутившем ее душу нежными словами, у нее прерывается дыхание. В музыке Верди звучит смятение. Вот почему его героиня поет, как бы отделяя каждый слог: «внем-ля и-ме-ни е-го…». Если ты поймешь состояние Джильды, твой голос сумеет передать те чувства, которые хотел выразить композитор.

Слова маэстро ярким светом озарили мне всю эту знаменитую сцену, и я поняла, как глубоко проникся Тосканини духом музыки великого композитора.

Повторяя арию, я уже не беспокоилась о технике, а позволила заговорить сердцу Джильды, как хотел этого Верди.

Еще одно важное замечание сделал мне Тосканини в четвертом действии, в сцене смерти Джильды. Он сказал:

- Помни, что, когда Джильда произносит свои прощальные слова, она уже мысленно рассталась с жизнью. В этой арии есть что-то неземное. Тут нужен нежный, ангельский голос, взывающий с мольбой к небесам. Если ты проникнешься душевным состоянием Джильды, голос сам по себе будет звучать печально.

Впоследствии я всегда исполняла эту роль так, как мне подсказал Тосканини, и она неизменно вызывала у зрителей живейшее сострадание к героине. Когда закончилась первая репетиция, мои страхи сменились огромной радостью. Хотя Тосканини ничего не сказал мне, я поняла, что удачно выдержала трудное испытание. Очень напряженными были и репетиции, проводившиеся непосредственно на сцене. Я помню все советы, которые давал Тосканини моим коллегам.

С Галеффи он провел всю сцену из третьего действия, перевоплотившись на время в Риголетто и показывая певцу каждый жест, выражение лица, каждый речитатив, взрывы гнева обманутого шута.

Сколько страсти и самых разнообразных чувств вкладывал Тосканини в свое исполнение! Как глубоко умел он проникать в сокровенные глубины музыки Верди!

Во время одной из репетиций, в перерыве, Тосканини пришлось принять в своей артистической уборной непрошеного посетителя, который во что бы то ни стало хотел поговорить с великим маэстро. Секретарю театра «Да Скала» Аните Коломбо не удалось его выпроводить, и она очень волновалась, видя, что назойливый субъект никак не уходит.

Когда незнакомец наконец удалился, Анита Коломбо попросила у маэстро извинения за то, что не смогла предотвратить это вторжение.

- Ничего, - ответил Тосканини, - пока он говорил, я мысленно повторил все четвертое действие.

- Но кто это был? - спросила Коломбо.

- Право, затрудняюсь вам ответить, - улыбнулся Тосканини.

После генеральной репетиции, сняв костюм и грим, я, сгорая от нетерпения, решила узнать суждение Тосканини о моем исполнении. Я выбежала со сцены и в коридоре столкнулась с Тосканини; он вместе с синьорой Карлой и несколькими друзьями уже направлялся к выходу.

Маэстро сразу понял, что́ я собираюсь у него спросить. Он обнял меня и громко сказал:

- Дорогая малышка, если ты споешь так же и на премьере, нас ждет успех, какой «Ла Скала» не снился тридцать лет!

* * *

Не могу не привести отзывов обо мне крупнейших музыкальных критиков Милана.

На страницах «Коррьере делла Сера» Чезари писал: «…удивительная чистота пения сочетается у Тоти Даль Монте в партии Джильды с редкой способностью легко передавать все оттенки чувств, даже в наименее выигрышных эпизодах. Ее исполнение отличается изяществом, но без манерности и слезливости. Красота голоса в сочетании с естественной фразировкой говорит о подлинном искусстве».

А вот рецензия Орефиче в «Секоло»: «Тоти Даль Монте преподнесла нам очередной сюрприз, спев сцену смерти на одном дыхании, как это и мыслилось Верди, и прекрасно модулируя голос».

Карло Гатти в «Иллюстрационе итальяна» отмечал: «Эта превосходная и умная драматическая актриса, обладающая серебристым, нежным и звонким голосом, блистательно выдержала испытание, и ее смело можно назвать одной из наших многообещающих и талантливых певиц».

В заключение приведу еще одну выдержку из «Коррьере делла Сера»: «Такого исполнения роли Джильды мы не слышали уже много лет».

Среди множества людей, пришедших поздравить меня с успехом, я увидела и Лусарди, самого грозного импрессарио того времени. Он пришел с таким большим букетом цветов (вещь для него неслыханная!), что еле протиснулся в дверь.

С ним были связаны контрактом такие замечательные певицы, как Лабиа, Муцио, Скаччати. Однажды они по собственной инициативе из симпатии ко мне пришли к Лусарди и сказали:

- Теперь вы можете быть довольны. Наконец-то вы нашли певицу, которую так долго искали!

- Кто это? - удивился Лусарди.

- Тоти Даль Монте.

- Конечно, конечно, она молодец, поет хорошо, но не будем преувеличивать, - ответил Лусарди.

И вот он положил на мой стол букет цветов, не проронив ни слова, сел рядом, затем встал, поцеловал меня и удалился.

Молчание грозного импрессарио ясно показало, что мой успех поразил его.

* * *

И на этот раз я поселилась в пансионе синьоры Поли на виа Паскуироло, 3. Я, конечно, могла снять номер в первоклассной гостинице, но предпочла приятную и дружескую атмосферу, царившую в пансионе синьоры Поли. К тому же моя добрая хозяюшка сделала вид, будто не замечает, что я приехала к ней с моей любимой собачкой Пирипиккио.

Я всегда обожала собак. Их у меня было несколько, хотя они и доставляли мне массу хлопот и неприятностей. Сейчас моим тираном стал Жолли, на редкость красивый чистокровный английский пудель с серебристо-серой кудрявой шерстью.

Вместе со мной и собачкой в пансионе синьоры Поли появилась весьма любопытная фигура - мой личный секретарь, элегантный, но немного тучный испанец, не расстававшийся с моноклем, «muy valiente senor Colodron».[6]

Очень деятельный и на редкость тактичный, синьор Колодрон обращался ко всем торжественно и начинал свою речь неизменным «nosotros»,[7] имея в виду, понятно, и своего «шефа», то есть меня.

Он приходил в пансион несколько раз в день. Когда я посылала моего верного секретаря с каким-нибудь поручением в театр к импрессарио, к Клаузетти или к лавочникам, он вежливо объяснял, что «nosotros» желаем то-то и то-то, «nosotros» придем в такое-то время, «nosotros» хотели бы купить вот это.

Очень скоро синьор Колодрон стал весьма популярен в театральных кругах Милана, а некоторые его особенно красочные обороты вошли в поговорку.

Среди прочих важных дел, я поручила ему бдительно следить за моим песиком. Да-да, потому что Пирипиккио отличался необыкновенной живостью и склонностью к внезапным исчезновениям.

Однажды вечером, часов в семь, собираясь в «Ла Скала» на четвертое представление «Риголетто», я имела неосторожность, выйдя на миг из комнаты, оставить дверь приоткрытой. С ловкостью хорька Пирипиккио проскользнул в коридор. Волею случая в это время оказалась незапертой и дверь, ведущая на лестницу. Не долго думая, Пирипиккио выскочил за порог и в два прыжка очутился на улице.

Вернувшись в комнату и не найдя собачки, я заволновалась.

- Скорее, скорее… ловите Пирипиккио!.. Он убежал!.. Догоните его! - закричала я.

Колодрон, служанка и я втроем бросились в погоню. Но Пирипиккио и след простыл. Ужасно беспокоясь за судьбу пропавшего песика, я пришла на спектакль расстроенная, вся в слезах. Пела я как бог на душу положит, ибо мысли мои блуждали далеко-далеко.

В антракте между вторым и третьим действиями Тосканини пришел в мою артистическую уборную и спокойно сказал:

- Что ты сегодня такое съела? Я измучился, слушая тебя.

Я разразилась слезами и поведала ему о своем горе.

- Ну ладно, постарайся петь дальше, как следует, а я уж тебе обещаю, что «Ла Скала» найдет твоего Пирипиккио.

На другое утро за счет театра были расклеены печатные объявления, обещавшие солидное вознаграждение тому, кто отыщет и вернет Тоти Даль Монте ее собачку. Далее следовали приметы моего любимца.

Вечером Пирипиккио снова был со мной, голодный, сконфуженный, громко лаявший от счастья.

Я тоже была бесконечно рада и на следующий спектакль явилась уже совсем в ином настроении.

- Довольна? - спросил Тосканини, видя меня улыбающейся и веселой. - «Ла Скала» и не то может… «Ла Скала» может творить чудеса, моя дорогая Тоти. А теперь постарайся спеть лучше, чем вчера, прошу тебя.

* * *

По истечении контракта с «Ла Скала» я возобновила гастрольные поездки по разным городам страны. Сразу же было видно, что после успешного выступления в «Риголетто» под руководством Тосканини мои акции резко повысились.

В марте 1922 года я приехала в Феррару, где вместе с Пиккалуга и Аугустой Конкато должна была выступить в опере Каталани «Дейаниче». Дирижер спектакля, мой дорогой друг Паолантонио, поручил мне партию Арджелии.

Едва закончились гастроли в Ферраре, выгодный контракт заставил меня - к несчастью, как потом выяснилось, - немедленно отправиться в Милан, а затем в Казале Монферрато, где мне предложили петь Розину в «Севильском цирюльнике» с гонораром 1300 лир за каждое выступление.

Хотя был уже март, снег валил вовсю. Прибыв заполночь в Милан, я не смогла найти извозчика, а разыскать крайне редкие тогда такси было почти безнадежно. Одна, уставшая, промерзшая, я, постояв под непрерывно падающим снегом на привокзальной площади, решила поискать гостиницу, где можно было бы отдохнуть и выспаться. Тут, вероятно, сжалившись над моим несчастным видом, ко мне подошел какой-то синьор и предложил свое содействие. Он помог мне сесть в трамвай, идущий в центр. И здесь началась трагическая эпопея: лаконичное «все занято». Даже в пансионе Поли ни за какие сокровища нельзя было достать свободную комнату. Наконец, в гостинице «Венеция» мне предложили остановиться в ванной комнате, где стояла раскладная кровать и… была невыносимая духота.

Надо быть певцом, чтобы понять, какой серьезной опасности я подвергалась, очутившись в насквозь промокших туфлях, продрогшая до костей, в жарко натопленной ванной.

Всю ночь я не сомкнула глаз. Туфли, поставленные сушиться на батарею, так покоробились, что утром почти немыслимо было их надеть. Все же с превеликим трудом я втиснула в них ноги и, ощущая адскую боль, отправилась на вокзал.

Снегопад все еще продолжался, но я неустрашимо села в поезд вместе с группой офицеров, оказавшихся весьма галантными и предупредительными.

По случаю снежных заносов мы прибыли в Александрию с опозданием, когда поезд на Казале уже ушел. Пришлось остаться в этом городке на ночь. Я сильно проголодалась. Мне принесли в номер четверть цыпленка, по твердости ничуть не уступавшего бутафорскому цыпленку, которого подавали в «Паяцах».

На следующее утро я отправилась в Казале. Плохо осведомленная, я села в курьерский поезд, битком набитый торговцами, которые нещадно дымили трубками или сигаретами. А я, окутанная облаками дыма, думала, как лучше исполнить вариации из «Севильского цирюльника».

Через несколько остановок проводник объявил, что мне надо пересесть в другой поезд. Я стала лихорадочно собираться. Меня высадили из вагона, провели в другой, кое-как положили мой чемоданище на багажную полку. Поезд тронулся рывком, чемодан свалился мне на голову, и от боли у меня искры посыпались из глаз. Наконец, благословение богу, мы прибыли в Казале. На перроне толпился народ. Спрашиваю у соседа по вагону, что происходит. В те времена разгула фашистских репрессий и бесчинств, едва собиралась толпа, каждую минуту можно было ждать самого худшего.

Сосед успокоил меня:

- Это городские власти пришли встретить вас, синьорина.

Полумертвая от усталости, чувствуя, что голова у меня разламывается, я сошла с поезда. Вижу, что важные синьоры во главе с мэром города идут мне навстречу. Когда я убедилась, что они действительно явились на вокзал ради меня, я забыла о головной боли, о нещадно жавших ноги туфлях, о снеге и одарила любезных синьоров самой очаровательной из своих улыбок.

Меня торжественно препроводили в гостиницу «Красная роза» и в виде особой чести поселили в комнате, где бог весть когда останавливался Виктор Эммануил II, о чем гласила соответствующая надпись. Комната была огромной, мрачной и полной таинственности; согревал ее большущий старинный камин. Когда его разожгли, гостиница чуть было не запылала, как чудовищный костер. Я не успокоилась, пока меня не перевели в другую комнату, менее роскошную, но зато более приветливую.

На следующий день я пела в «Севильском цирюльнике», и, право же, во всех отношениях это был «Цирюльник» с большой буквы.

В конце концов я была даже рада, что выступила в этом городке.

Худшее ждало меня в апреле, во время представления «Севильского цирюльника» в сицилийском городе Ачиреале. В нем была тогда одна-единственная гостиница, да вдобавок еще прескверная.

Моя артистическая уборная, если только ее можно так назвать, имела деревянный пол с потрескавшимися половицами. Из щелей шел противный запах: вероятно, внизу было стойло. Пришлось одеваться прямо на сцене, к вящему изумлению персонала театра.

Турне по Сицилии завершилось торжественным вечером в Палермо, на котором присутствовал король Виктор Эммануил III.

До этой сицилийской поездки я выступала в римском театре «Костанци», где вместе с Сегурой Талиеном и Мингетти пела «Лодолетту» под управлением Масканьи. Столица встретила меня столь же восторженно, как и год назад. Особенно дороги мне были похвалы Пьетро Масканьи. Он пожелал лично выразить свою глубокую признательность за тот творческий жар, с каким я с февраля 1918 года несколько лет подряд исполняла роль героини в «Лодолетте».

Масканьи был обаятельным человеком. Я бережно храню его фотографию с собственноручной надписью: «Вы поете прекраснее феи».