XXX. Выигранное сражение. «Травиата»

Вспоминая о моих выступлениях в 1935 году, я уже упоминала Осло. Это был очень важный этап в моей артистической карьере. Именно здесь, в живописной столице Норвегии, я впервые спела партию Виолетты в «Травиате».

Этот столь человечный образ страдающей женщины - трагическая история любви, растрогавшая весь мир, - не мог оставить меня равнодушной. Излишне и говорить, что я готовилась к своему первому выступлению с особой тщательностью и огромным воодушевлением. Я старательно изучила партитуру под руководством маэстро Калузио, первого помощника Тосканини, и в музыкальном отношении чувствовала себя вполне уверенно.

Но перед отъездом в Осло я решила подвергнуть себя еще одному трудному испытанию. Мне хотелось услышать отзыв о моей игре кого-нибудь из крупных драматических актеров.

В эти дни в Милан приехал Эрмете Цаккони, этот подлинный мастер сцены. Он сразу же согласился послушать меня и пришел ко мне на виа Куадронно.

Пропустив более легкое и требующее лишь известной сценической техники первое действие, мы начали со второго, где Виолетта почти мгновенно переходит от высшего драматизма к полной растерянности и ужасу.

Я пела, полагаясь на свою интуицию, и в каждой фразе стремилась передать разнообразные чувства героини. Когда я кончила, Цаккони, пристально следивший за каждым моим жестом, сказал лишь:

- Давайте перейдем прямо к четвертому действию.

Но вот я умолкла. Цаккони поднялся и подошел ко мне.

- Дорогая Тоти, - взволнованно сказал он. - Мне нечему вас учить. Одно могу сказать: если мне доведется еще раз ставить «Даму с камелиями», я счастлив был бы найти на роль Маргариты такую же проникновенную и тонкую актрису, как вы. Единственный совет - в минуту смерти Виолетту нельзя оставлять одну. Тенор и баритон должны подбежать к вам, поддержать вас и бережно уложить на кровать или диван. Уверен, что зрители по достоинству оценят вашу игру и голос.

Премьера «Травиаты» в Осло состоялась 13 июня, как раз в день моих именин. Успех был исключительный. Я убедилась, что скандинавы, несмотря на кажущуюся холодность, обладают чувствительной душой и горячо любят подлинное искусство. Моим партнером в роли Жермона был Монтесанто.

Мы случайно встретились с ним за несколько месяцев до этого. Нас обоих пригласил в Неаполь выступить в концерте в артистическом клубе барон Прочида, тогда критик «Маттино».

Нежданная встреча глубоко взволновала нас. Да это и понятно. Моральное состояние у меня было тяжелое, вокруг - чужие люди, гнетущее чувство одиночества. Но теперь во мне пробудилась надежда, и сразу стало как-то легче на душе. Монтесанто, зная о печальном эпилоге моего замужества, был внимательным, чутким и преданным другом. Он очень помог мне в дальнейшей работе над ролью Виолетты. Ведь он пел в «Травиате» под руководством Тосканини и многое мог мне подсказать. И в этот раз нашу тесную дружбу скрепила любовь к искусству.

Эхо моего блистательного дебюта докатилось и до Италии, и вскоре итальянскому радио удалось передать из Осло запись третьего представления «Травиаты». Дирижером был Добровейн, редкий знаток театра и вдохновенный музыкант. Испытание действительно оказалось весьма трудным, да к тому же внешне я выглядела на сцене не очень эффектно из-за маленького роста. Но я работала не щадя сил и добилась успеха.

Образ Виолетты захватил меня, но одновременно вызывал чувство, близкое к страху. Меня пугали не вокальные трудности первого действия, а сложный драматический рисунок роли, требующий большого актерского мастерства. Заботили меня и костюмы, которые должны были «помочь» моему небольшому росту.

В конце концов я всецело доверилась вкусу известного венского костюмера Кцеттеля. После бесконечных примерок и экспериментов Кцеттель создал весьма пышные, в духе той эпохи, костюмы, делавшие меня выше и тоньше.

С 1935 года партия Виолетты заняла одно из главных мест в моем репертуаре, и мне пришлось выдержать далеко не легкий поединок с очень серьезными «соперницами».

Наиболее известными Виолеттами тех лет были Клаудия Муцио, Мария Канилья, Джильда Далла Рицца и Лукреция Бори. Не мне, конечно, судить о своем исполнении и делать сравнения. Но я могу смело утверждать, что «Травиата» принесла мне не меньший успех, чем «Лючия», «Риголетто», «Севильский цирюльник», «Сомнамбула», «Лодолетта» и др.

Норвежский триумф повторился на итальянской премьере этой оперы Верди. Она состоялась 9 января 1936 года в неаполитанском театре «Сан Карло». Дирижировал маэстро Капуана. Неделей раньше в том же самом театре, не знаю уж, в который раз, я с успехом выступила в «Севильском цирюльнике». Блестяще прошел и мой концерт в королевском дворце, организованный принцессой Марией Хозе.

Словом, похвалы и знаки внимания сыпались на меня со всех сторон. И все же я с трепетом ждала «спуска корабля на воду», ведь музыкальный неаполитанский зритель традиционно славился своей требовательностью. Правда, неаполитанские любители музыки всегда встречали меня восторженно, но, когда в зале погасли огни и раздвинулся занавес, я на миг растерялась. Инстинктивно я чувствовала, что публика готова наградить меня горячими аплодисментами, но только по заслугам. Иначе говоря, уж ты сначала покажи все, на что способна, а судить мы будем потом.

В театре присутствовали пьемонтский принц, графиня д’Аоста и критик Паннейн, самая настоящая заноза в сердце многих музыкантов и певцов. Но все прошло как нельзя лучше. После бурных аплодисментов по окончании первого действия восторг публики все нарастал. А когда во втором и третьем действиях я сумела передать, как мне кажется, весь пафос чувств Виолетты, ее безграничное самопожертвование в любви, глубочайшее разочарование после несправедливого оскорбления и неотвратимый уход из жизни, восхищение и энтузиазм зрителей были беспредельны и растрогали меня.

На следующий день критика единодушно рассыпалась в похвалах по моему адресу.

Сам грозный Паннейн писал, что мое исполнение партии Виолетты надо немедля записать на пластинки и демонстрировать в консерватории на показательных уроках вокала.

Два дня спустя я вместе с Монтесанто и Бурк была приглашена на торжественное открытие неаполитанского клуба печати. Само собой разумеется, мне пришлось выступить, и, все еще наэлектризованная успехом в «Травиате», я не скупилась петь на «бис».

После спектаклей в Неаполе мне снова довелось петь в «Травиате» лишь поздней весной в венецианском театре «Фениче». Всего три спектакля, но каких! Мои добрые венецианцы не отставали от неаполитанцев в проявлениях бешеного восторга. Третье же представление «Травиаты» вылилось в настоящий бенефис Тоти Даль Монте.

Еще раз я выступала в «Травиате» уже осенью в городе Мерано, а на следующий год - в Генуе.

И, наконец, памятное турне по Прибалтике и Польше. В Риге, Каунасе и Варшаве я пела в «Травиате» и «Риголетто» и, разумеется, дала ряд концертов.

Моим верным партнером в этом турне был Монтесанто - великолепный, убедительный Жермон. Он не слишком одобрительно относился к моему решению попробовать свои силы в «Травиате» и предупреждал меня, что это очень рискованный шаг. Но я упорно, с твердой верой в себя разучивала трудную партию Виолетты. Монтесанто восхищался моей игрой и, испытывая ко мне глубокое чувство, именно поэтому опасался неудачи, вернее, среднего успеха, успеха, вызванного не артистическим мастерством, а лишь моей популярностью.

Хотя я по натуре своей не отличаюсь самомнением и нетерпимостью, критическое отношение моего друга Монтесанто еще больше дало мне почувствовать счастье победы. Впоследствии мой дорогой друг без устали побуждал меня не успокаиваться и беспрестанно добиваться тончайших нюансов исполнения.

В последующие годы, вплоть до самой смертоносной войны и даже во время ее, мой возрастающий успех в «Травиате» позволял импрессарио снова и снова организовывать турне с моим участием. Билеты на все спектакли обычно бывали проданы заранее, и мне приходилось петь и больной, и усталой, а порой даже под угрозой воздушного налета.

Я могла бы привести здесь бесчисленное множество любопытных, печальных и забавных эпизодов. Но ограничусь лишь наиболее примечательными.

Зимой 1943 года, простудившись в Венеции, после одного из спектаклей «Сомнамбулы» я заболела бронхитом. Болезнь затянулась, и я никак не могла от нее отделаться. В конце концов, желая как следует полечиться, я решила отдохнуть на прекрасной вилле графов Перего в Мерате, куда перебралась в начале войны из Милана.

Вместе со мной на вилле поселились моя золовка Рина и, конечно, Мари. Мой брат Пьеро совершал беспрестанные переезды из Мерате в Милан и обратно.

Прибыв на виллу, я сразу же улеглась в одну из огромных роскошных кроватей весьма древнего происхождения. Чтобы забраться на это пышное ложе, пришлось подставить табуретку. В комнате было страшно холодно: чудесная вилла, увы, плохо отапливалась. Глядя на поникшие от снега ветви деревьев, я еще сильнее ежилась от холода.

Потекли бесконечно унылые дни. Я лежала, погребенная под ворохом одеял, с компрессом на груди. Близкие любовно ухаживали за мной, но я нервничала, злилась и приходила в раздражение из-за любого пустяка. После нескольких дней лечения я почти оглохла от всевозможных сульфамидных препаратов и совсем пала духом.

И вот однажды является импрессарио Кастельмонте. Он сразу понял, что петь я пока не в состоянии, но все же завел дипломатический разговор и для начала прибегнул к небольшой уловке. Желая возбудить во мне гордость, он сказал, что в Брешии на мой концерт все билеты были раскуплены в мгновение ока. Когда же публика узнала, что я заболела, никто не пожелал взять деньги обратно. Все в один голос сказали, что будут ждать моего выздоровления.

После этого хитроумного вступления Кастельмонте перешел к сути дела. Он не потерял надежды, что я соглашусь выступить в Брешии.

Обычно я в таких случаях легко поддаюсь на уговоры. И на этот раз дала обещание ровно через неделю петь в Брешии. Короче говоря, хоть я и не вполне окрепла, но решила отправиться в Брешию на три дня раньше срока.

Легко сказать, отправиться. В те времена самое короткое путешествие было подвигом. До станции я в сильный снегопад кое-как добралась на повозке.

В поезде яблоку негде было упасть. Наконец меня через окно буквально втиснули в один из вагонов. К счастью, кто-то из пассажиров узнал меня и уступил свое место.

Всю дорогу я отчаянно чихала и приехала в Брешию еле живая. Хозяева гостиницы, где мне забронировали номер, увидев меня, не могли скрыть свое изумление и даже выражали сострадание. Преклоняясь перед моим талантом и желая угодить мне, они постарались как можно лучше протопить номер. Затем накормили меня сытным завтраком, заставили выпить хорошую порцию отменного вина - словом все пустили в ход для борьбы с проклятым гриппом, который все еще продолжал меня изводить.

Вместе со мной приехала сестра Лена. Я попросила ее съездить в театр приготовить артистическую уборную и костюм Виолетты.

Виолетта. «Травиата» Дж. Верди

Чио-Чио-Сан. «Чио-Чио-Сан» Дж. Пуччини

Оставшись одна, я попробовала спеть несколько вокализов. Голос звучал довольно чисто, и это немного приободрило меня.

Вернулась сестра и, послушав меня, сказала, что я в отличной форме, а мой голос слышен даже на площади. Она совершенно уверена в блистательном исходе спектакля. Это удивительно легкомысленное отношение так взорвало меня, что я обрушилась на Лену с градом упреков. Но приближался час спектакля, и надо было отправляться в театр. Загримировавшись и надев костюм Виолетты, я вызвала Кастельмонте и попросила его объявить зрителям о моем недомогании.

- Ну что вы, дорогая Тоти, мы же вас отлично знаем… Зачем пугать зрителя… всем известны ваша техника и мастерство, - ответил мне Кастельмонте.

Я настаивала, но оркестр уже заиграл вступление. Можете себе представить, с каким чувством я вышла на сцену. Дуэт с тенором прошел сносно, но ведь в «Травиате» публика обычно судит о певце по каватине и анданте. Лишь они позволяют в полной мере оценить, какое у певицы дыхание, фразировка, насколько гибок и выразителен ее голос.

Помню, в тот момент я буквально собрала в кулак всю волю и с невероятным напряжением пела ноту за нотой, ни на миг не теряя, однако, самообладания. Первую часть анданте я исполняла сидя, а затем подошла к рампе. Когда настал момент каденции, которую я обычно пела очень уверенно, заканчивая ее долгим и крепким «до», господь сжалился надо мной, и на этот раз мне удалось с блеском взять трудную ноту.

Совершенно обессилев от напряжения, я обернулась и увидела сидящих за кулисами Кастельмонте, его жену и мою сестру. Они отчаянно жестикулировали и посылали мне воздушные поцелуи, словно желая сказать: вот видишь! А ты еще не хотела петь! Эта эгоистичная троица не понимала, чего мне стоили эти минуты. Я еле держалась на ногах и боялась, что вот-вот упаду в обморок прямо на сцене.

В таком плачевном состоянии я вернулась в артистическую уборную.

Ценой нечеловеческих усилий я добралась до последнего действия. Но самые тяжкие испытания ждали меня впереди.

Четвертое действие. Я лежу на постели, портниха поправляет мне прическу, а заодно и простыню. И тут я обнаружила, что забыла спрятать под подушку носовой платок. Без носового платка мне явно не обойтись. Чувствую, нос заложило так, что невозможно дышать. Все же я кое-как спела дуэт с доктором. Потом встала с постели, села за туалетный столик и начала петь речитатив «Прощай, о прошлое». Нос словно пробкой закупорило. Я с ужасом думала о долгой ноте в конце речитатива. Что делать? Как быть? Решение пришло в последнюю секунду. Обычно я проводила всю эту сцену, полулежа в кресле. А тут я опустилась на колени, разразилась горькими рыданиями и, низко склонив голову, взяла резкую финальную ноту. Зрители ничего не заметили. Но я-то понимала, что долго мне не продержаться. Если не высморкаюсь, будет катастрофа.

Выручил меня карнавал. Спотыкаясь о кресла, я подошла к окну, завешенному двумя прелестными шторками. Недолго думая, левой рукой я облокотилась о подоконник, а правой схватила шторку и энергично высморкалась в нее, не обращая внимания на служанку, которая дважды испуганно повторила, что пришел Альфред.

Прочистив наконец бедный нос, я повернулась к тенору и запела: «О Альфред! Любимый мой! О счастье!..» И тут я заметила, что тенор смотрит на меня с ужасом. Он еле слышно пробормотал:

- Что случилось? У тебя все лицо черное!

Ох уж эти шторки! Насквозь пропитанные пылью, они оставили на моем лице заметные черные полосы. Но стоило ли отчаиваться из-за такого пустяка? Ведь самая страшная опасность уже миновала. Со всей нежностью и чувством я пела дуэт с Альфредом «Покинем край, где так страдали», причем старательно терлась лицом о плечо тенора, вконец испачкав ему великолепный фрак.

Положение было спасено, сцена закончилась с блеском, публика устроила громовую овацию, а комический эпизод лишь поднял мое настроение.

В бурные годы войны мне довелось петь «Травиату» и в Удине.

Город жил под страхом воздушных налетов, но огромный зал театра «Пуччини» был полон, и спектакль прошел с большим успехом. Выйдя из театра, мы с Монтесанто поспешили в гостиницу «Италия», владелец которой, остроумный и веселый Бенедетто, приготовил в нашу честь замечательный ужин.

- Если дадут сигнал воздушной тревоги, - предупредил он, - сразу же бегите в городское бомбоубежище. Оно находится рядом, на другой стороне площади.

Лучше бы он этого не говорил! Не успели мы поужинать, как завыла сирена. Мы выбежали из гостиницы и в два счета очутились в огромном бомбоубежище, где стояло множество скамей и стульев.

В то самое время, как я поручила душу богу, с ужасом прислушиваясь к громовым взрывам, сидевшая рядом пожилая синьора шепотом сказала:

- Вы Тоти Даль Монте?

Получив утвердительный ответ, она протянула мне листок бумаги, карандаш и попросила:

- Не откажите в любезности подарить ваш автограф.

В первую минуту я хотела ей ответить, что момент для раздачи автографов совершенно неподходящий, но сдержалась и покорно исполнила просьбу синьоры. На мое горе, остальные заметили маневр моей соседки, и вскоре пришлось раздавать автографы налево и направо. Любители подобных «сувениров» примчались даже из боковых коридоров, и сразу в бомбоубежище поднялась суета. Шум и беспорядок крайне возмутили сторожа убежища, в обычное время курьера местного муниципалитета, о чем свидетельствовал его форменный берет. Блюститель порядка, принимавший очень близко к сердцу свои новые обязанности, не разобравшись, в чем дело, стал ворчать на все лады, что надо покончить с подобным безобразием и пора уже итальянцам перестать паясничать. Многих это так разозлило, что они с грубой бранью набросились на ревностного служаку. От слов спорщики быстро перешли к рукоприкладству, и ссора не обошлась без потасовки.

К счастью, раздался сигнал отбоя, и «битва» тут же прекратилась.

В Генуе исполнение «Травиаты» тоже не раз прерывалось сигналом воздушной тревоги. Столь памятный мне театр «Карло Феличе» был превращен бомбежками в груду развалин, и теперь все спектакли шли в «Аугустусе». А так как воздушные налеты происходили почти всегда вечером, начало спектаклей было перенесено на пять часов дня.

Премьера прошла великолепно, несмотря на все трудности, вызванные войной. После спектакля я вместе с сестрой Леной вышла из театра и направилась к конечной остановке трамвая, курсировавшего от площади Феррари до станции Порто Принчипе. Мы жили в гостинице «Колумбия». О том, чтобы найти такси, в те дни нечего было и мечтать. С трудом нам удалось втиснуться в трамвай, и нас сразу же сдавили так, что нельзя было рукой пошевельнуть. Но и в этой невероятной давке ко мне умудрились пробиться неизменные… охотники за автографами.

Наконец я сошла с трамвая, но спастись от «искателей» автографов не было никакой возможности. Буквально осажденная моими недавними попутчиками, я укрылась в холле гостиницы, но и здесь, к великому изумлению портье и швейцара, они не оставляли меня в покое. Последним ко мне подошел элегантно одетый господин и сказал:

- Синьора, я ехал в одном с вами вагоне и просто восхищаюсь вашим терпением и выдержкой. Совершенно недопустимо, что такая актриса, как вы, выступавшая в спектакле, не щадя своих сил, должна не только трястись в битком набитом трамвае, но и выдерживать осаду этих бесноватых фанатиков. С завтрашнего вечера вас будет ждать у дверей театра мой автомобиль.

К сожалению, я забыла фамилию моего спасителя. Все время, пока я гастролировала в Генуе, меня ждала у театра комфортабельная машина.

* * *

Однажды в антракте оперы «Чио-Чио-Сан» ко мне в артистическую уборную постучал неумолимый Кастельмонте. И хотя в римском оперном театре еще не кончились мои гастроли, настойчивый импрессарио уговорил меня выступить вне программы в падуанском театре «Верди». У меня было несколько свободных дней, и мне не хотелось огорчать отказом моего честного импрессарио, скрупулезно соблюдавшего все условия контрактов. Происходило это зимой, и я выехала из Рима ночным экспрессом в удобном спальном купе. Но в купе было, видимо, слишком жарко, и, прибыв в Падую, я обнаружила, что голос у меня не звучит. Добравшись до гостиницы, я заперлась в номере и легла отдохнуть, надеясь к утру быть в полной «боевой готовности».

Все билеты были проданы заранее, и публика с огромным нетерпением ждала начала спектакля.

Ночь я провела скверно, долго не могла уснуть. Утром попыталась спеть вокализы - полнейшая неудача! Я окончательно потеряла голос. Тогда я вызвала Кастельмонте и сказала ему о случившемся. Бедняга очень расстроился: отмена спектакля ставила его в затруднительное положение, и я от души его жалела. Но, увы, ничего не поделаешь, и я посоветовала моему импрессарио заменить меня другой певицей, сопрано Марией Джентиле, женой дирижера Ротондо, которая в это время была свободна. А так как Джентиле отличалась невысоким ростом, я изъявила готовность одолжить ей мои театральные костюмы.

У бедняги Кастельмонте не было иного выхода, и он скрепя сердце последовал моему совету. Мария Джентиле охотно согласилась меня заменить. Администрация позаботилась немедленно напечатать объявления о моем вынужденном отказе от выступления и о том, что недовольным заменой театр возвратит деньги за билеты.

Однако на этом мои беды не кончились. Полиция заподозрила, что тут кроется какая-то афера, и не поверила объяснениям моего импрессарио. Более того, ревнивые блюстители закона предположили, что я вообще не приезжала в Падую, несмотря на уверения администрации гостиницы, что я значусь в их списках.

И вот в мой номер ворвались двое полицейских. Когда эти синьоры убедились, что я лежу с припарками на груди и почти совсем оглохла, они стали извиняться и позволили Кастельмонте произвести замену. Так в последний момент вконец отчаявшемуся импрессарио кое-как удалось избежать полной катастрофы. Я могла бы рассказать и о других постановках «Травиаты» периода войны, но это увело бы меня слишком далеко.

Хочу привести лишь одну любопытную подробность: почти каждый раз спектакль прерывался сигналом воздушной тревоги в тот самый момент, когда я начинала петь: «Возьми ее, это я в те прежние дни…» Казалось, что слова эти как бы предвещают налет. Стоило мне подойти к этой арии, как меня охватывала дрожь в тоскливом предчувствии воя сирены. Нередко мне приходилось прерывать арию на полуслове и со всех ног мчаться в ближайшее бомбоубежище.