Национальная культура в эпоху глобализации

В.М.МЕЖУЕВ

Содержание

СОВРЕМЕННОЕ ЗНАНИЕ О КУЛЬТУРЕ.... 2

ВРЕМЯ И ВЕЧНОСТЬ В СОВРЕМЕННОЙ КУЛЬТУРЕ.... 18

НАЦИОНАЛЬНАЯ КУЛЬТУРА В ЭПОХУ ГЛОБАЛИЗАЦИИ.... 25

В.М.МЕЖУЕВ. РОССИЯ И ЕВРОПА: ВОЗМОЖЕН ЛИ ДИАЛОГ? 48

Современное знание о культуре

Вместо предисловия - несколько слов о том, чем я занимаюсь и о чем собираюсь говорить. Насколько я знаю, у вас нет философского факультета, но зато есть факультет культуро­логии. Но себя я как раз считаю не культуро­логом, а философом культуры. Чем же философ может быть интересен культурологам? Как связаны между собой обе эти дисциплины? Чтобы ответить на этот вопрос, надо предварительно пояснить, что вообще отличает фило­софию от любой науки. Это достаточно сложная и постоянно обсуждаемая тема. Собравшиеся здесь студенты не философы, и я попытаюсь, насколько это возможно, популярно объяснить, чем философ отличается от просто ученого.

Воспользуюсь в качестве иллюстрации басней И. А. Крылова «Мартышка и зеркало». Вы, наверное, помните ее содержание: мартышка смотрится в зеркало, ей не нравится собственное изображение, и она его разбивает. Когда я был студентом, у нас читали лекции по психологии замечательные преподаватели - цвет тогдашней советской психологии. Однажды я задал своему профессору вопрос: «А что мартышка действительно видит в зеркале?» Он пожал плечами и ответил: «А кто его знает! Может, ничего не видит, а может - другую мартышку». Я продолжал допытываться: «Хоро­шо. А если усложнить пример и повесить перед мартышкой не зеркало, а фотографию или рисунок - узнает она себя на нем или нет?»

Разумеется, ни одно животное не идентифицирует себя с собственным изображением. А человек, глядя в зеркало, узнает себя, говорит: «это - я». Откуда ему известно, что именно он отображен в зеркале?

Способность узнавать себя в зеркале присуща человеку не от рождения. Известна первая реакция ребенка на зеркало: он либо проходит мимо, не реагирует на него, либо заглядывает за зеркало. В детской психологии существует даже термин «зеркальная фаза», обозначающий особый период в формировании детской психики, когда ребенок учится отличать себя от других.

Знание человека о самом себе, разумеется, не только с внешней, лицевой стороны, на языке философии называется «самосознанием». По существу, такое знание - главная отличительная особенность человека. Отнимите это знание у человека, и он тут же превратится либо в животное, либо в автомат. Даже самое сложное техническое устройство, компьютер, например, в который можно вместить весь объем человеческой памяти, никуда не смотрится и ни с чем себя не идентифицирует - у него нет самосознания. Человек же в любом случае нуждается в каком-то «зеркале» (зеркало здесь, конечно, чистая метафора), которое служит ему источником знания о самом себе. В функции самосознания выступают разные формы сознания (философия - лишь одна из них), а их общей задачей является не просто познание мира в его объективном существовании, а его такое мысленное преобразование (шлифовка), которое превращает мир в зеркало для человека, позволяющее ему судить, кто он сам в этом мире.

Способность видеть в мире собственное отражение свойственна человеку во все времена, а первобытным людям даже в большей степени, чем современным. На что бы в мире не устремлял свой взор древний человек, он видел в нем только собственное отражение. Глядя, например, на солнце, он видел не то, что видим мы - физическое тело с протекающими на нем физическими процессами, а отражение своих собственных племенных сил. Так возникли солярные мифы. Миф есть первая форма коллективной самоидентификации людей, своеобразное зеркало, отражающее человеку его положение в мире.

Но также устроено и искусство. Рисуя, например, картины природы, художник отражает не просто внешние физические состояния, но раскрывает в них свой внутренний мир - мысли, эмоции, чувст­ва, настроения. Искусство, конечно, отражает жизнь, но ведь не вообще жизнь, а нашу собственную и в формах, ей соответствующих.

В том же духе действует и философия. Создавая рациональными средствами картину мира, философ проецирует на нее свое представление о «времени и о себе», точнее, о человеке, как он открывается ему в ситуации его времени. Философия всегда есть свое­образный портрет своего времени и живущего в нем человека, или, говоря словами Гегеля, «эпоха, схваченная в мысли». Мир, каким его видит философ, отражает культивируемый этим миром образ человека.

Иначе смотрят на мир ученые. Для них он не зеркало, а прозрачное стекло. Через прозрачное стекло можно увидеть все в мире, кроме того, кто на него смотрит. Благодаря науке, я вижу в мире то, что существует помимо меня, безотносительно ко мне. Такое знание мы называем объективным. Если посредством философии мы пытаемся постигнуть мир со стороны его значимости, ценности для живущего в нем человека, то в науке он раскрывается в своем независимом от человека - объективном - существовании. Недаром проблема связи объекта с субъектом является центральной в истории философии. Если ученый движим стремлением к натурализации мира, в том числе и культурного, то есть к его уподоблению миру природы, то философ - к гуманизации мира, включая и природный. Ученый во всем ищет природу с ее общими законами и причинными связями, философ - человека с его целями и ценностями.

Но отсюда следует и различие между философией культуры, или культурфилософией, и культурологией (подобно тому, как различают философию истории и историческую науку, социальную фило­софию и социологию, политическую философию и политологию, философскую и научную антропологию и пр.). В современном знании о культуре его дифференциация на философское и научное является исходным, определяющим. Культурология, если буквально перевести этот термин на русский язык, означает науку (или, точнее, науки) о культуре, которую следует отличать от наук о при­роде, от естественных, а в наше время и социальных наук. Она охватывает собой дисциплины, которые раньше назывались по-разному - науками о духе, науками о человеке, историческими науками и пр. Свой особый и самостоятельный статус в системе научного знания эти дисциплины приобрели лишь к концу ХIХ века. А сам термин «культурология» появился лишь в ХХ веке. Философское же знание о культуре возникло чуть раньше, опередив в этом смысле знание научное. Что же стало причиной превращения культуры в объект научного знания?

Самим возникновением науки о культуре мы обязаны сделанному в XIX веке открытию в области гуманитарного знания. Для ныне живущих людей это открытие может показаться банальностью, но в свое время оно оказало революционное воздействие на всю сферу исторического познания. Суть этого открытия можно сформулировать следующим образом: нет одной культуры на всех, культур много.

Когда-то европейцы считали, что существует только одна культура, а именно - их собственная. Все остальные народы - дикари и варвары. Это была точка зрения культурного европоцентризма. В XIX веке формируется особая отрасль филологического и исторического знания - востоковедение, открывшее европейскому уму существование Востока как совершенно самостоятельного культурного образования. После работы Э. Тейлора «Первобытная культура» стало ясно, что и так называемые примитивные народы, живущие в доцивилизационном состоянии, также обладают своей особой культурой. Культура как бы раздвинула свои границы, охва­тив весь видимый горизонт исторического времени и пространства. В результате человеческая история предстала как многообразие сменяющих друг друга и сосуществующих в одном времени культур. Так возникла концепция культурного плюрализма - множественности культур. У каждого народа и эпохи есть своя культура, и все мы живем сегодня на пересечении самых разных культур. Сейчас об этом знает каждый, но не каждый делает из этого все необходимые выводы.

Один из таких выводов следующий: если культур много, то знать культуру и существовать в ней - не одно и то же. Можно знать ислам и не быть мусульманином; можно изучать китайскую культуру, но это не делает человека, изучающего ее, китайцем по культу­ре. Знание и бытие расходятся друг с другом. Когда-то Декарт провозгласил принцип «cogito ergo sum» (мыслю, следовательно, существую), согласно которому мышление тождественно бытию - то, что я знаю, и есть мое бытие. В условиях осознанной множественности культур знание о разных культурах и существование в одной из них оказываются двумя разными модусами отношения человека к культуре. То, что я знаю о культуре, еще ничего не говорит о том, кто я сам по культуре.

Можно знать историю культуры, быть знакомым с ее достижениями в самых разных областях деятельности, но открывается ли нам тем самым, кто мы сами по культуре, какая из них является нашей? И может ли наука, изучающая разные культуры, ответить на этот вопрос? Пытаясь ответить на него, мы и становимся философами. Если для ученого любая (даже чужая для него) культура есть предмет научного изучения (в плане научного познания ни одна из культур не имеет предпочтения перед другими культурами), то для философа культурой является только то, что служит человеку, от имени которого он говорит, нормой и образцом. Наука делает своим предметом любую культуру, философия - только ту, которая соответствует в ее представлении подлинно человеческому бытию. В этом смысле философию культуры можно назвать не просто знанием человека о культуре, но его культурным самосо­знанием. Попробуйте поставить перед собой вопрос, что является культурой не для древних людей и народов, а для нас самих, живущих в ХХI веке, что мы должны почитать в ней своей главной ценностью и святыней. Задаваясь этим вопросом, мы сразу же сталкиваемся с проблемой, которую профессионально решает только философ.

Поясню свою мысль. Как мы вообще решаем проблему своей культурной идентичности? На каком, например, основании мы считаем себя людьми русской культуры, хотя, возможно, здесь присутствуют и те, кто иначе мыслит свою культурную идентичность? Что служит нам признаком нашей принадлежности к русской культуре? Понятно, что таким признаком не является текущая в нас кровь или заложенные в нас гены. Можно быть русским по крови и не быть им по культуре, равно как и наоборот. Культура не передается от родителей к детям биологическим путем. Не является таким признаком, как уже говорилось, и то, что мы знаем о куль­туре, ибо знание и бытие прямо не совпадают друг с другом. Что же еще?

Обычно важнейшим признаком культурной идентичности считается язык, на котором люди говорят и мыслят. Признак, конечно, важный, но насколько он достаточен в этом качестве? Существуют, например, разные культуры, которые говорят на одном языке, - испанская и латиноамериканская, английская и американская. Есть культуры, представители которой говорят на разных языках, - индийская, еврейская. Нельзя забывать, что мы живем в эпоху би­лингвистики, когда наряду с родным языком существует язык между­народного общения, каким сегодня повсеместно считается английский. Означает ли это, что владение английским языком есть одновременно и признак принадлежности к английской культуре? С другой стороны, в многонациональной России языком межнацио­нального общения является русский язык, из чего никак не следует, что населяющие Россию нерусские народы, говорящие по-русски, считают себя одновременно и людьми русской культуры.

Дмитрий Сергеевич Лихачев говорил: «Культура - это то, что со­храняется в человеческой памяти». Иными словами, культура - это все, что оседает в виде традиции. Это действительно так. Но означает ли это, что культура связывает нас только с прошлым? Ведь в реальной жизни мы связаны не только с прошлым, но с настоящим и даже с будущим. Наши надежды, цели и идеалы значат для нас не меньше, чем традиции, и не всегда прямо совпадают с ними. Не только память и традиция, но и воображение, даже фантазия связывает нас с культурой. Живя в современности, трудно ограничиться одним прошлым. В нем многое приходится пере­осмысливать, создавать заново или заимствовать у других народов. Без этого культура - всего лишь исторический реликт, место которому в музее, но не в жизни. Если бы мы зависели только от прошлого, чем бы мы тогда отличались от бабочек, которым природа раз и навсегда указала на уготованную им нишу?

В культуре, которую мы считаем своей, многое, конечно, зависит от нашего происхождения, окружения, воспитания, тут и спорить не о чем, но ведь многое зависит и от нас самих. В нашем прошлом нас может что-то и не устраивать, вызывать отторжение, содержать то, от чего мы хотели бы отказаться, а вот у других народов мы можем находить для себя нечто важное и полезное. В своем культурном бытии мы детерминированы, следовательно, не только внешней необходимостью, предписывающей нам с непреложностью природного закона определенную культурную нишу (подобно тому, как животные и растения распределены природой по классам и видам), но и нашей свободой, заставляющей каждое новое поколение заново ставить и решать вопрос о «своей культуре». Границу между необходимостью и свободой в человече­ской культуре распознать не просто, но именно она отделяет в ней то, что подлежит научному изучению, от того, что образует предмет философской рефлексии. Наука фиксирует в культуре то, что от нас не зависит, философия - то, что является следствием нашего свободного выбора. Традиция, положившая в основание культуры человеческую свободу, и привела когда-то к появлению философии культуры.

Поясню это на следующем сравнении. При выборе президента страны или парламента никакая наука не подскажет нам, за кого голосовать, - каждый сам решает, за кого он отдаст свой голос. Но, задумываясь о том, почему вы голосуете за того или иного кандидата или партию, пытаясь сделать свой выбор сознательным, вы вынуждены сформулировать ту ценность, которая диктует вам ваш выбор. Сходную задачу решает и философ, пытаясь осмыслить ту ценность, какой должен руководствоваться современный человек в своем культурном выборе. Эту ценность я называю «идеей культуры». Под ней я понимаю то, что является важным, ценным в плане культуры для нашего времени. Ее следует отличать от «понятия культуры», которым оперирует наука, фиксируя то, что является ценным для любого народа, независимо от места и времени его существования. Короче, ученый имеет дело с любой культурой, философ - с той, которую мы считаем своей. Вопрос о том, что считать своей культурой, и есть философский вопрос, на который нельзя дать окончательный ответ: каждое новое поколение людей ставит этот вопрос и отвечает на него по-новому. В чем состоит «идея культуры» для нашего времени - и есть та проблема, которую решает современная философия культуры.

Разумеется, я не исчерпал темы своего выступления, но попытался хотя бы в самом общем виде пояснить, как я понимаю место и роль философии в системе современного знания о культуре. Спасибо за внимание.

А. ТИМАШКОВ, аспирант: - Уточните, пожалуйста, что Вы подразумевали, когда говорили о том, что ученый видит мир через стекло?

- Это просто метафора, как вы понимаете.

А. ТИМАШКОВ: - Да, разумеется. Но то, что ученый видит в этом мире, определяется какими-то мотивами, в том числе личными, которые каким-то образом уже культурно обоснованы. Не получается ли здесь какой-то замкнутый круг?..

- Вы правы, конечно. Научная картина мира во многом определяется тем, кто строит эту картину, особенностями и характером познающего субъекта. Наука, как и философия, обязана своим проис­хождением определенной культуре, возникает и существует в определенном культурном контексте. Но на этом, я думаю, сходство и заканчивается. Культурный контекст, в котором существует наука, воспринимается ученым, скорее, как помеха на пути к объективному знанию, от которого он хочет освободиться, вынести за скобки, исключить из состава теоретических выводов и положений. Если бы истины науки признавались таковыми только для определенной культуры, наука была бы невозможной. Культурный контекст имеет значение для понимания истории науки, но, как правило, исчезает при ее логико-методологическом обосновании. Научные выводы значимы для человека любой культуры, а вот философские идеи являются истиной только для человека определенной культуры. Поэтому нет одной философии на все времена и для всех народов, тогда как научные истины не могут быть опровергнуты при переходе от одной культуры к другой.

А. П. МАРКОВ: - Вадим Михайлович, позвольте несколько слов в продолжение этого вопроса. Правильно ли я понял, что прежде чем подойти к созданию некой теории, ученому надо убить в себе веру, что человек создан по образу и подобию?.. Не кажется ли Вам, что даже точная наука в определенном смысле все же культурно обусловлена?..

- Да кто же с этим спорит? Я с этим не спорю.

А. П. МАРКОВ: - Согласитесь, несколько парадоксальным вы­глядит Ваш вывод о том, что главный атрибут человека культурного - свобода выбора. Я же убежден в обратном: человек в культуре тотально несвободен, но это состояние есть состояние не­осознаваемой несвободы - примерно так же мы несвободны дышать или не дышать воздухом, выбирать родителей, смысл жизни и т. д. Человек, свободный в культурном плане, - это человек несчастный, оторвавшийся от целого, утративший смысл бытия. Не могли бы Вы уточнить Вашу позицию по проблеме культуры и свободы?

- В своем рассуждении вы пропустили один важный аргумент, высказанный мной. В нашей культуре, конечно, многое от нас не зависит, обусловлено внешней необходимостью - традицией, идущей из прошлого, наследием, доставшимся нам от наших предков, средой, в которой мы живем, нашим воспитанием и пр. Все это является предметом научного знания. Как культуролог, вы абсолютно правы, когда говорите, что культура существует в силу некоторой предопределенности. Но, как философ, я могу вам возразить: культура, которую я считаю своей, существует в силу не только внешней для меня необходимости, но и моего свободного выбора. Разве все, что было до меня, должно мне нравиться, приниматься без всяких оговорок? Я считаю себя патриотом своей страны, но отсюда никак не следует, что в ее истории меня все устраивает. Например, самодержавию я, как и многие, предпочитаю демократию, которой не было в нашей истории. Значит ли это, что в силу идущей из прошлого традиции, я должен отказаться от нее? Многое в нашей культуре зависит от нашего личного выбора, от наших культурных предпочтений, которые имеют свойство меняться со временем. Можно ли раз и навсегда предписать человеку, во что он должен верить, что любить, к чему стремиться? И чем дальше, тем больше, я думаю, каждый человек будет решать эти вопросы самостоятельно, полагаясь на себя, а не на мнение предков или большинства. В этом направлении, как мне кажется, и движется культура. Она все более делает человека свободным в своем выборе и лично ответственным за него.

А. П. МАРКОВ: - Да, мы выбираем, но это касается вещей незначительных - выбираем сорт напитка, марку автомобиля. Но мы не свободны в выборе главного в жизни. Мне кажется, и смысл жизни, и базовые ценности - все это предопределено.

- А вы можете понять, почему вы любите одну женщину, а не другую, чем определяется ваш выбор? И смысл жизни для разных людей не один, а разный. Никто не может решить за них этот вопрос. Главное, чтобы они жили хоть с каким-то смыслом. Например, почему вы любите именно эту женщину, знаете только вы, но что такое любовь - предмет философской рефлексии. Есть даже философия любви, многие мыслители рассуждали на эту тему. Они, естественно, не выбирали за других людей предмет их любви, а пытались постигнуть природу, сущность самого этого чувства. Любовь - чувство избирательное, как, впрочем, и все остальные. Каждый свободен в выборе любимого человека. Но чем является сама любовь? Философы пытаются размышлять о том, о чем люди в большинстве своем предпочитают не задумываться. В жизни мы как-то отличаем добрый поступок от злого, красивую вещь от некрасивой. Но многие ли из нас задумываются над тем, что есть добро, красота, истина, свобода, справедливость сами по себе? Можно ли увидеть добро или красоту как таковые? Глазами этого не увидишь, здесь требуется зрение умом, или умозрение. Если нет общего представления обо всем этом, то есть, говоря философски, нет идеи добра, красоты и прочего, как можно увидеть добро и красоту в обычной жизни, их конкретные проявления? Полагаясь здесь лишь на привычку, инстинкт или традицию, легко впасть в иллюзию, принять видимость за сущность, вынести ошибочное решение. Каждый свободен в своем выборе, но свобода - это не действие наобум, вслепую, не личная прихоть и произвол, а личная приверженность к определенной системе ценностей, смысл которой и выявляет философия.

А. П. МАРКОВ: - Вадим Михайлович, Вы пишете, что философия культуры есть «постоянно воспроизводящаяся в истории и мысли проблема культуры», по-разному решаемая в разные периоды, «история сменяющих друг друга разных теорий», пытающихся постичь культуру в ее целостности и всеобщности, понять и выработать «идею культуры». При этом возникает противоречие: с одной стороны, философия культуры есть способ конструирования истины о культуре. Это совпадает с идеей Э. Кассирера, который так ставил проблему метода: «Формы культуры нельзя описать с помощью обычных методов логики. Универсум культуры целостен, но мы не можем определить и объяснить это единство ни в терминах метафизики, ни руководствуясь методами натуралистического или фаталистического понимания истории». Это единство «не есть данность, оно есть идея и идеал... Его должно творить, и в этом творчестве заключается самый сокровенный смысл культуры и ее нравственная ценность».

Вы же утверждаете, что философия культуры не выходит за границы философского метода познания. При этом у Вас явно прослеживается позитивистская методология, претендующая, как известно, на рациональное и объективное описание мира (в отличие от экзистенциально ориентированных концепций - понимающих, антропоцентрированных, морально-ценностных, выдвигающих на первый план проблемы смысла жизни, добра и справедливости, свободы и ответственности). Можно ли, оставаясь в границах позитивистского метода, познать культуру в ее целостности, познать и сотворить ее образ - ведь рациональный метод не способен эффективно решать подобные задачи.

- Если книга вызывает столько вопросов, это хорошо. Боюсь только, что затронутая вами проблема требует отдельного, длительного разговора. Но если быть кратким, можно сказать следующее. Не кажется ли вам, что когда мы говорим о культуре, то понимаем под ней не только то, что уже есть, что уже существует в готовом виде, но и то, что, по нашему мнению, должно быть? Еще Ницше понимал под культурой ту высокую планку, которую человек, ставя над собой, хотел бы достигнуть в своем развитии. Культура существует лишь для тех, кто неудовлетворен своим нынешним состоянием, стремится к тому, что превосходит обычный человеческий уровень. А Гегель писал, что падение духа измеряется тем, чем он удовлетворяется. Так что же считать культурой - что уже есть или должно быть? Все зависит от того, как мы на это смотрим. Для вас как культуролога культура - это то, что уже создано, только подними и освой, а для меня культура - это и то, к чему надо стремиться, чего мы хотим достигнуть. Вы видите в культуре готовый результат и по-своему правы, а я - цель, которую надо еще реализовать. И я тоже по-своему прав. Если история культуры завершилась, философу культуры делать нечего. Тогда остается одна наука, которая имеет дело лишь с тем, что уже стало реальным фактом.

Возьмите, например, весьма распространенное выражение «разви­тие культуры» - что оно означает? Имеется ли в виду, что к одному произведению прибавляется другое и так до бесконечно­сти?.. Или его надо понимать как развитие, изменение самого человека? В чем же тогда состоит это развитие, какова его цель? Этим и занимается философ - не тем, что уже создано, а тем, чего еще нет, существует как проект, идеал, цель, как некоторая ценность, но еще не реальность.

А. П. МАРКОВ: - В своей книге Вы пишете, что понять особую сущность национальной культуры можно лишь обнаружив общие основания всех национальных культур. При этом таким основанием, считаете Вы, является общая им всем идея их родства, их принадлежности к единой цивилизации. Кто помыслил эту идею? В чем именно Вы усматриваете родственные линии русской идеи, например, с мусульманским миром, современной западной культурой?

Поддается ли идея культуры опытной проверке на истинность, и каковы ее критерии. Мне кажется, Вы не случайно подвергаете сомнению возможность онтологизации в рамках философского дискурса той реальности, которая фиксируется понятием «нацио­нальная культура». Душа народа, его менталитет, психический склад и образ мира якобы «не поддаются опытной проверке и тео­ретическому анализу», пишете Вы на 312-й странице.

- Национальная культура - огромная тема, вокруг которой ведется сегодня множество споров. Латинское слово «нация» непереводимо на русский язык, не имеет русского эквивалента, и мы часто используем его в том же смысле, что и слово «народ». Народ и нация у нас - практически одно и то же, хотя во всех европей­ских языках - это разные понятия. Если не различать нацию и на­род, тогда вы правы. Народ имеет субстанциальную или, как вы говорите, онтологическую основу. Каждый народ представляет собой общность людей, связанных между собой единством происхождения (кровным родством) и местом проживания, кровью и почвой. Они и образуют субстанцию каждого народа, которая выражается в его культуре - народной культуре. А вот нация - это нечто другое. Русский народ - великий народ, но это не то же самое, что обозначается словом «нация». Об этом когда-то писал уже Белин­ский в своей статье о Петре Великом. По его словам, в русском языке находятся в обороте два слова, выражающие одинаковое значение: одно коренное русское - народность, другое латинское, взятое нами из французского, - национальность. Между ними, как считает Белинский, при всем сходстве, существует и различие. «Народность» относится к «национальности» как вид к роду: в каждой нации есть народ, но не каждый народ есть нация. Песни Кирши Данилова есть произведение народное; стихотворение Пушкина есть произведение национальное; первые доступны и высшим (образованнейшим) классам общества, но второе до­ступно только высшим (образованнейшим) классам общества и не доступно разумению народа, в тесном и собственном значении этого слова. В любой нации народ сохраняется как ее неизменная субстанция. Однако как только народ он есть «нация в возможности, а не в действительно­сти», первое и самое несовершенное проявление национальной жизни. Народ заключает в себе потенциальную возможность существования нации, но еще не является на­цией в полном смысле этого слова.

Нация - понятие не субстанциальное, а функциональное. Об этом я и писал в своей книге. Если каждый народ может существовать сам по себе, то нация существует только потому, что существуют другие нации, в соотношении с ними. Этнические культуры, обладая структурным сходством, не обладают даром общения, они самодостаточны, представляя собой замкнутые культурные миры, национальные же культуры существуют только в общении и взаимодействии друг с другом. Они заключают в себе не только то, что отличает один народ от другого, но и что их объединяет в границах общей им всем цивилизации. Для европейских наций, возникших в лоне западной цивилизации, таким общим является наследие греко-римской культуры и христианство. Все европейские нации при всем различии между собой придерживаются традиций, идущих из античности и Иерусалима. Иными словами, нация представляет собой синтез особенного и общего, соединительное звено между этнической обособленностью каждого народа и его цивилизационым единством с другими народами.

Важно понять отличие национальной культуры от культуры народной. Народная культура держится на силе традиции, локально ограничена малой территорией, лишена индивидуального, именного авторства. Все произведения народного творчества анонимны. Никто не знает, кто автор дошедших до нас мифов, преданий, легенд, народных песен и сказок. Все они - продукт коллективного творчества. Этническая культура, как я ее определяю, - это коллективная личность, за пределами которой отдельный индивид - всего лишь биологическая особь. Нация же - это коллектив личностей, где каждый обладает неповторимой индивидуальностью, может выражать ее в своем творчестве. Именно национальная культура рождает автора, и потому приобщение к ней происходит также на уровне не группы, а отдельной личности. Национальная культура возникает в стихии письменной речи, а уже умение читать и писать требует от человека индивидуальных усилий.

Существует еще один тип культуры - я называю ее массовой, который изучается социологией. В отличие от народа и нации, массы - это безличный коллектив. Массовая культура создается и транслируется средствами массовой, преимущественно аудиовизуальной, коммуникации, требует для своего восприятия массовых аудиторий, выходящих по своему составу за пределы любой нации. Не буду много говорить на эту тему, в моей книге об этом сказано более подробно. Национальная культура отличается от народной и массовой именно тем, что ее субъектом является индивидуальность. Вот почему к одной и той же национальной культуре могут принадлежать люди разных политических, идеологических и эсте­тических ориентаций - просветители и романтики, славянофилы и западники, консерваторы и либералы, реалисты и модернисты.

Субъект национальной культуры - это каждый из нас. Национальная культура при всех своих индивидуальных различиях отличается от других культур в силу общности своего этнического происхождения. Она не отрицает народную культуру, базируется на ней, но переплавляет ее во что-то новое.

Если вы мне скажете, что есть общего между материалистом и идеалистом, я вам объясню, почему материалист и идеалист могут принадлежать к одной и той же национальной культуре. Важно понять, что культура - многопластовое явление: есть народная культура, над ней надстраивается национальная культура, затем - массовая, сейчас прибавилась еще одна культура, которую называют виртуальной. Все эти пласты никуда не исчезают, их надо уметь видеть и отличать друг от друга. Каждому пласту соответствует своя наука. Народную (дописьменную) культуру изучают антропологи, национальную - филологи и историки, работающие с письменными источниками; массовую - социологи. А теперь - что я понимаю под культурологией. Культуролог - это антрополог, филолог, историк и социолог в одном лице. Если вы способны объ­единять в себе все эти профессии, тогда вы - культуролог.

А. П. МАРКОВ: - То есть объединение чисто механическое?

- Нет, это не механическое объединение, а более сложное образование. Типологическое деление культуры на разные пласты, или слои (как в археологии), не отменяет того, что самые интересные процессы происходят как раз на стыке этих пластов. Как они соотносятся друг с другом? Именно на этом стыке завязываются все методо­логические проблемы современной культурологии. Когда выда­ющий­ся французский этнограф Клод Леви-Строс использовал методы структурной лингвистики для анализа этнографического материала, возникла структурная антропология. Примеры можно умножить. Науки о культуре взаимодействуют между собой, что говорит о наличии общего для них всех культурного поля. Но в чем состоит эта общ­ность, на этот вопрос может ответить только философия.

Ю. М. ШОР: - Для нас проблема разведения философии и культурологии очень болезненная. Я не мыслю культурологию без соединения с философскими аспектами и проблемами. И то, что Вы называете культурологией, как мне кажется, стоит ближе к американской культуроантропологии, позитивистскому исследованию культур. Это правда?

- Частичная. Конечно, базовой основой культурологии является антропология. Американцы называют ее культурной антропологией, англичане - социальной антропологией. Американский антрополог К. Клахон писал, что именно антропологи открыли культуру. Но антропологи изучают народы с дописьменной культурой. Другой культурный пласт - письменный - уже выходит за пределы их компетенции.

Открытие письменности - целая революция в истории культуры. Зачем людям потребовалась письменность - особый рассказ. Второй революцией стал переход от письменной культуры к аудиовизуальной. В русле большой письменной традиции возникли все национальные культуры. Каждая из них начинается с образования национального литературного языка и национальной литературы. А это уже область не антропологического, а филологическо­го знания. Национальной культурой занимаются не антропологи, а гуманитарии - филологи, историки, искусствоведы и литературоведы, специализирующиеся в понимании и толковании письменных источников.

Другой культурный пласт - массовая культура, включающая в себя популярную прессу, радио, кино, телевидение, спорт, туризм и многое другое. Ей соответствует социологический блок знаний. Таким образом, ведущие специалисты в области современного научного знания о культуре - это антропологи, филологи, историки, социологи. Философ занимает по отношению к ним, как уже говорилось, особую позицию. Культурологии как единой науки на сего­дняшний день в мире не существует. Если вы приедете с дипломом культуролога на Запад, то там не поймут, чем вы, собственно, занимаетесь. В качестве единой науки культурология - чисто российское изобретение.

Дисциплину под названием «культурология» ввели у нас сначала в чисто учебных целях, поскольку люди с высшим образованием должны хоть что-то знать об истории мировой и отечественной культуры. Но учебная дисциплина не всегда соответствует тому, что реально происходит в науке. На Западе попытку создать культурологию как особую научную дисциплину предпринял Лесли Уайт, но эта попытка не увенчалась успехом, не получила поддерж­ки среди американских ученых. В британской «Энциклопедии соци­альных наук», изданной в 1960-х годах, культурология трактуется как отрасль антропологии и не более того. В действительности культу­рология - суммарное обозначение разных наук, изучающих культуру в ее дописьменном, письменном и постписьменном существовании.

А. П. МАРКОВ: - Вадим Михайлович, наша позиция несколько иная: мы взяли куновскую идею парадигмы, потому что здесь, с одной стороны, философия культуры, а с другой - частные науки. Культурология появилась как научное сообщество, объединяющее различных гуманитариев, которые пытаются найти ответы на актуальные вопросы. Сложилась особая парадигма, не только объясняющая, но и творящая мир культуры. Культурология как парадигма есть общность ученых, работающих в рамках единой методологии и не вторгающихся в плоскость других частных методологий. Культуролог может взять антропологические, социологические и иные факты и интерпретировать их в рамках своей методологии. В этом и состоит специфика культурологического знания.

- Никому не запрещено делать то, что он считает нужным. Я просто описываю ситуацию, которая существует сегодня в области научного знания о культуре. В ней нет того, что соответствовало бы нашему пониманию культурологии.

Нельзя, конечно, отрицать наличие культурологической парадигмы в современном научном познании с его «зацикленностью» на культуру. Именно в культуре (как раньше в природе и обществе) ищут сегодня ответ на все вопросы, встающие перед человеком в современном мире. Можно говорить о происшедшем повороте большинства наук в сторону культуры. Но ведь мы обсуждаем проблему культурологии не как парадигмы, а как особой науки о культуре. Такой науки пока нет, хотя я не отрицаю предпринимаемую разными учеными попы