Леа жажда родительской любви

Леа - самая младшая в семье. Ее старший брат живет с родителями, а сестра - в специнтернате. И брат, и сестра Леа находятся под наблюдением воспитательных учреждений.

Их отец работает, а мать - нет. Она алкоголичка, страдающая депрессией. Ее уже не раз помещали в психиатрическую лечебницу.

Будучи беременной Леа, мать вообще не обращалась к врачам. При рождении Леа весила всего 1980 граммов, что совсем немного. Сразу после рождения Леа на три недели была помещена в больницу. Мать Леа вышла из роддома через шесть дней после родов. Две недели спустя она навестила дочку в больнице, но в день ее выписки за Леа никто не приехал.

Больница обратилась к судье по делам несовершеннолетних, который распорядился временно поместить ребенка в ясли, куда Леа прибыла в возрасте пяти недель.

Родителей оповестили о том, где находится их дочь. Но они никак на это не отреагировали.

Три недели спустя социальная служба поехала к родителям. Дома застали одну мать, которая отказалась признавать свою дочь.

Она сделала и другие необходимые в данном случае заявления. Хотя по закону даже признание ребенка вовсе не означает, что родители проявляют и нему

должный интерес. Впоследствии ни отец, ни мать ни разу не придут в социальную службу, куда их будут неоднократно приглашать. И ни разу не навестят свою дочь в яслях. В конце концов представители социальной службы, которым родители Леа отказывались открывать дверь, дважды попросту надавливали ее посильнее и входили в их квартиру, чтобы выяснить с ними все вопросы. Мать каждый раз говорила: «Раз взяли, то и оставляйте ее себе». Она не желала видеть свою дочь и говорить с ней, «чтобы не страдать». По ее словам, ей уже тяжело досталось помещение в интернат старшей дочери.

Когда Леа исполняется четыре с половиной месяца, судья по делам несовершеннолетних вызывает мать Леа, но та снова отказывается даже говорить о своей дочке. Судья, тем не менее, испрашивает ее согласие на то, чтобы Леа удочерили приемные родители, и ее мать готова дать его немедленно, но для этого требуется также согласие и присутствие отца.

Сотрудница социальной службы пытается добиться свидания с обоими родителями, но ей понадобится четыре месяца, чтобы застать, наконец, родителей дома. Мать снова заявит, что не желает даже слышать о Леа, от которой она отказалась еще до родов. А отец скажет, что сомневается в своем отцовстве.

Затем отец является в службу социальной помощи, где говорит, что хочет видеть дочь и категорически возражает против удочерения Леа приемными родителями, ссылаясь на то, что не получал никаких уведомлений и даже не знал, что его дочь помещена в ясли. И он пригрозил жене, что бросит ее, если она не заберет Леа домой. Больше этого отца никто не

видел.

Леа исполнилось десять месяцев, и сотрудники яслей обращаются ко мне за консультацией, так какдевочка развивается каким-то странным «цикличным» образом. На протяжении нескольких недель она - живая и динамичная, а затем становится грустной, некоммуникабельной, и у нее часто случается рвота.

Когда Леа было еще семь месяцев, сотрудницы социальной службы и воспитательница рассказали ей, что им никак не удается встретиться с ее родителями, чтобы выяснить их намерения. Леа очень тяжело перенесла этот разговор. Как только речь зашла о ее родителях, она горько зарыдала и плакала все время, пока с ней говорили. После этого она успокоилась с большим трудом и еще несколько дней оставалась подавленной, часто требовала к себе нянечек и явно жаждала, чтобы ее утешили, что они и делали. Как ни относительно такое утешение для брошенного ребенка, тем не менее оно помогло Леа, и спустя несколько дней она отказалась от рожка и начала есть с помощью ложки. Она вновь повеселела и стала более активной. Ясельный персонал понял, что Леа хочет расти и развиваться.

Проходит месяц, и девочка снова впадает в депрессию: не желает садиться, отказывается от еды и, засовывая пальцы в горло, провоцирует рвоту.

Сеансы идут уже три месяца, но почти каждая еда вызывает у Леа такую же реакцию.

Девочке исполняется год и один месяц, а ее родители так и не объявляются.

Положенный им на раздумья год истек и ходатайство о признании Леа покинутым ребенком уже подано. А это значит, что Леа сможет обрести приемных родителей. Все это я долго рассказываю Леа, которая слушает меня очень внимательно.

После этого разговора она начинает стремительно развиваться: она гораздо лучше двигается, учится стоять и ходить в манеже. Играя с детьми, она меняется

с ними игрушками. Она начинает говорить и ловко снимает и надевает колпачок на фломастер.

Спустя еще три месяца Леа исполняется год и четыре месяца, а ее родители по-прежнему не дают о себе знать. Этот день Леа избрала, чтобы начать самостоятельно ходить.

Девочке уже полтора года, а суд все еще не вынес решения по поводу ее статуса.

Через два месяца я узнаю, что судья вновь откладывает решение на месяц, так как нет никакой информации о родителях Леа. Девочка становится агрессивной, дерется с другими детьми и старается поранить себя.

Месяц спустя судья вызывает обоих родителей (неужто все еще надеясь, что Леа вернется в родную семью?). Приходит только отец. И возражает против удочерения Леа приемными родителями: он уверяет, что консультировался с социальной службой и адвокатом. В запасе у него - еще два месяца, чтобы подать апелляцию. Он ни разу не видел дочки и не придет к ней даже после этих громогласных заявлений. Леа рассказали об этом разговоре.

Проходят еще три месяца. Отец не подал апелляции. В социальной службе он не был, и адвокат, на которого он ссылался, также не появился.

Леа очень неохотно признает какие-либо запреты, часто бывает неуправляемой и ее трудно вывести из этого состояния. Но одновременно она стала проситься в туалет и с каждым днем все лучше и лучше говорит.

Когда Леа исполняется два года и два месяца, на очередном судебном заседании принимают решение. .. дать родителям Леа еще два месяца на раздумья. После того, как Леа сообщат об этом решении, она будет плакать целую неделю подряд.

Спустя два месяца из ясель увольняется любимая нянечка Леа. И девочка начинает кусать других детей.

Леа уже два года и пять месяцев, когда - после пятнадцатимесяцев ожидания - суд, наконец, удовлетворяет ходатайство о признании девочки покинутой ее родителями. Отцу дают еще два месяца для обжалования этого решения.

Проходят и эти два месяца, но отца не видно и не слышно. А Леа неоднократно пытается броситься вниз с лестницы, чтобы убиться, и каждый раз она сильно ушибается. Это самые настоящие попытки самоубийства. Во время сеанса она нарочно падает со стула, снова ушибается и говорит мне, что хочет умереть. Чтобы избавиться от страданий?

Я могу, наконец, ей сказать, что она скорее всего уже никогда не увидит своих настоящих родителей и что она признана покинутым ребенком. Леа берет свое досье и разрезает ножницами первый лист - так, что ее имя, написанное на этом листе, оказывается разрезанным пополам.

Судья ждет еще месяц и только тогда составляет акт о том, что отец Леа не подал апелляции. Теперь вопрос об удочерении Леа будет рассматриваться на ближайшем семейном совете.

Во время сеансов мы обсуждаем с Леа ее разрыв и прощание с настоящими родителями и перспективу обрести приемную семью. Ее волнует и такой вопрос:

придется ли ей менять свое имя?

Семейный совет соберется только через три месяца. А той порой отец Леа вдруг заявляется к инспектору социальной службы, чтобы справиться о дочке и выяснить, сможет ли он с ней видеться, когда она будет жить в приемной семье (хотя закон запрещает биологическим родителям добиваться свиданий с ребенком, усыновленным приемными родителями).

Во время сеансов Леа непрерывно чертит длинные линии на бумаге (может быть, старается перечеркнуть свое прошлое?). Она меняется со мной фломастером и, взяв фломастер, которым я делаю записи в ее досье, продолжает чертить все те же линии. С помощью этих прямых линий, которые неожиданно обрываются, Леа пишет историю своей жизни.

После состоявшегося, наконец, заседания семейного совета, девочке подыскивают приемную семью.

Меня предупреждают, что я могу поговорить с Леа о ее будущих родителях. Сегодня у нас с ней - прощальный сеанс. Леа невозмутимо чертит свои перекрещивающиеся между собой линии. Попрощавшись, она говорит: «Смотри!» И показывает, как ловко она слезает со стула и при этом вовсе не падает. Затем она тянет меня за дверь и демонстрирует, как быстро спускается по лестнице, не падая и не держась за перила. Спустившись вниз, она поворачивается ко мне, весело хохочет и убегает.

Леа удочерили только в три года. С трехнедельного возраста она ни разу не видела своих родителей. Девочке было еще четыре месяца, когда мать заявила судье, что отказывается от дочки и дает согласие на ее удочерение. И своей позиции она уже не меняла, а лишь подтверждала ее снова и снова. И если даже отец на словах возражал против удочерения Леа приемной семьей, он ничего не сделал, чтобы на деле подтвердить свои заявления.

Чьи же интересы защищали суд и социальные службы, когда всеми силами старались вернуть Леа таким родителям? Только не интересы девочки и даже не ее родителей.

По вполне понятным причинам я не встречалась с родителями, которые отказывались от своих детей. Вероятно, на этот шаг их толкают тяжелые обстоя-

тельства. Я согласна с тем, что суд и социальные службы должны сделать все, чтобы убедиться: способны они воспитывать ребенка или нет? Но когда бывает совершенно очевидно, что биологические родители попросту устраняются от исполнения своих обязанностей и уже не изменят своей позиции, даже если уверяют обратное, как отец Леа, нужно срочно давать ребенку официальный статус, чтобы он мог дальше строить свою жизнь. Сроки, необходимые, чтобы узаконить отказ родителей от ребенка, кажутся бесконечными самому ребенку, особенно если он еще не достиг четырех лет. И не стоит обманываться: даже самые лучшие детские учреждения с самым внимательным персоналом (хотя и не все они отличаются одинаково высоким уровнем) являются лишь местом временного убежища для ребенка, покинутого родителями, и не могут вселить в него чувство полной безопасности и уверенности в своем будущем. Чем дольше длится это состояние неопределенности, тем тяжелее последствия. С одной стороны, первые шесть лет жизни ребенка «не считаются», а с другой стороны - ничто и никогда не проходит бесследно.

ЛИШЕНЫ РОДИТЕЛЬСКИХ ПРАВ... А ЧТО ДАЛЬШЕ?

Рассказав вам о том, как пагубно отражается на ребенке недопустимая медлительность при вынесении юридических решений о признании ребенка покинутым, я хотела бы затронуть еще одну, не менее важную проблему, которую, напротив, решают с молниеносной быстротой: я имею в виду лишение родительских прав.

Я хочу поговорить с вами об этой проблеме по двум причинам.

Во-первых, среди моих пациентов есть дети и взрослые, чьи родители были лишены родительских прав. И я вижу, какое воздействие оказывает эта мера на детей.

Во-вторых, некоторые ассоциации, борющиеся за скорейшее усыновление французских детей, добиваются от властей, чтобы те гораздо чаще применяли эту крайнюю меру - в надежде, что тогда дети, родившиеся на земле Франции, получат возможность как можно скорее обрести приемных родителей.

На первый взгляд, все выглядит очень просто: в то время как столько некудышных родителей очень плохо воспитывают своих детей, есть немало замечательных семей, которые мечтают заполучить ребенка!

Кто же они, эти родители, которых лишают родительских прав? Ясно, что это не примерные папы и мамы, обожающие своих детей. Родительских прав могут быть лишены отец и мать, приговоренные ктю-ремному заключению за преступление или за соучастие в преступлении против личности их ребенка;

а также за участие или соучастие в преступлении, совершенном их ребенком. Родительских прав могут быть лишены родители, плохо обращающиеся со своим ребенком или оказывающие на него пагубное влияние вследствие своего пьянства, недостойного поведения, нарушения общепринятых норм и совершенных ими правонарушений, не способные обеспечить ребенку должный уход, защиту его безопасности, здоровья и нравственности. В случае, если ребенок помещен в детское учреждение, а родители более двух лет не пользуются предоставленными им законом правами и обязанностями по отношению к своему ребенку, они также могут быть лишены родительских прав.

Как показывает практика, решение о лишении родительских прав принимается без всякого обсуждения. Когда длительный и мучительный судебный процесс, наконец завершается, то сразу же после вынесения приговора суд, чтобы покончить с этим делом, тут же решает вопрос и о лишении родительских прав.

Отец и мать Мелины, о которой я рассказывала в этой книге, были лишены родительских прав в день вынесения приговора.

Но, как вы помните, родительских прав не были лишены мать Алексиса, задушившая собственную дочь и признанная невменяемой, и отец Луи, убивший свою жену...

Как отражается лишение родительских прав на детях, а впоследствии на их собственных детях и внуках, я могу судить по пациентам, с которыми мне доводится работать.

Необходимо осознать, что в результате этой меры наказываются не только родители. Это они, их дети - наказываются в первую очередь: их грубо и навсегда разлучают с родителями. И это они, дети, сразу же оказываются заключенными в тюрьму (где бы они ни жили): их навсегда лишают права видеть родителей и даже писать им, как и получать от них письма. И у ребенка почти немедленно возникает мучительное чувство вины: что же он такое сделал, что его родители даже не могут теперь с ним видеться? Вопрос, который, естественно, остается без ответа. Но он мучает человека всю жизнь и особенно, когда приходит время самому стать отцом или матерью.

Итак, ребенок узнает, что его родители не имеют на него никаких прав. Почему? За что? Если сам ребенок не виноват, значит это они совершили такое тяжкое преступление, что общество объявляет их недостойными быть родителями, то есть недостойными зачать и произвести на свет его - их ребенка. Что бы ни совершили такие родители, их ребенок может построить свою личность только при условии, что будет продолжать гордиться тем, что ему дали жизнь. Но можно ли чувствовать себя иначе, чем отбросом общества, если ты - сын или дочь родителей, которых общество считает даже недостойными зачать ребенка? В дальнейшем уже никто (ни временная, ни постоянная приемная семья) не смогут излечить ребенка от этой символической раны. Такие раны никогда не заживают. Как тайная боль, они передаются из поколения в поколение. И никогда и никому не идут на благо.

Стремясь защитить ребенка от плохих родителей и лишая его родительских прав, законодатель невольно манипулирует важнейшими символическими знаками. Судебная машина наказывает за действия, нарушающие закон, но общество, по счастью, не предоставляло правосудию право заявлять преступившим закон родителям, что они никогда не увидят своего ребенка, потому что отныне их объявляют недостойными зачать собственное дитя.

В этом заключается страшная двойственность этого закона, потому что он затрагивает самые глубины человеческого существа.

И если никто из нас не имеет права игнорировать закон, не вправе ли мы просить законодателя не игнорировать последствия, которыми чреват этот закон?

КОШКА НЕ ПЕРЕБЕГАЕТ ДОРОГУ!

Каждый человек хочет это знать. Аристотель

У меня вызвал глубокое отвращение фильм «Медведь». Не потому, что я равнодушна к животным. Мне было неловко его смотреть, словно мне показывали что-то непристойное, потому что создатели фильма интерпретируют поведение животных, наделяя их человеческими свойствами, чтобы вызвать у зрителя слезы умиления.

Хотя этологи двадцатого века (наиболее известные из них - Конрад Лоренц и Десмонд Моррис) уже объяснили нам, что каждый вид животных придает свой смысл окружающему миру. Результаты их исследований потрясают, потому что открывают нам мир, совершенно отличный от нашего.

Смысл подобного открытия лучше всех выразил Джордж Кангилем, заметив: «Кошка не перебегает дорогу».

Многие столетия взрослые были уверены, что пока ребенок не говорит, он не способен испытывать чувства и обладает лишь ограниченными возможностями, чтобы выражать свои элементарные потребности. Наличие таких возможностей допускали и у животных - пока Чарльз Дарвин не очеловечил животное. При этом Дарвин установил разницу лишь в уровне развития животного и человека, но не в их умственных способностях.

Когда дети учатся говорить, взрослые недооценивают их способность воспринимать и понимать происходящее.

Какому психоаналитику не встречались родители, которые рассказывают свои горестные семейные истории в присутствии ребенка, иногда старше шести лет, утверждая, что он все равно ничего не знает и не понимает?

Однако это совсем не так, и ребенок на самом деле понимает гораздо больше, чем предполагают взрослые. «Как же это возможно?» - спросите вы меня.

Даже если вы сами не занимаетесь психоанализом, вы поймете, почему я не смогу прямо и исчерпывающе ответить на этот вопрос.

Но не случайно, что именно психоаналитики утверждают, что человеческое существо с момента своего рождения воспринимает смысл человеческого языка.

Если рассматривать ребенка как субъект, который сначала существует, а потом уже реагирует, и как человеческое существо, возникшее еще до своего появления на свет, а не как незрелого детеныша животного, психоанализ позволяет вопрос: «как он может понимать?» перевести в вопрос: «как и почему мы столь долго могли воображать, что он ничего не понимает?»

О том, каким образом происходит у ребенка процесс понимания и, напротив, детская амнезия, мы пока мало что знаем. Но благодаря теории и практике психоанализа взрослых и детей у нас уже есть некоторое представление о психической деятельности новорожденных.

Как только ребенок появляется на свет, он сразу же подает голос, обретает имя и слышит человеческую речь.

Благодаря этому он становится частью общества и у него начинается символическая деятельность. Символическая деятельность ребенка, который еще не говорит, выражается языком изначально ему присущих физиологических функций. Это - дыхание, пищеварение, иммунные функции, сенсорное восприятие и т.д.

Ребенок способен подчиняться языку, а его тело способно выражать нечто большее, чем биологические процессы.

И когда дисфункциям, которыми страдает ребенок, мы придаем символический смысл, то есть словами объясняем причины этих дисфункций (что не исключает медицинского лечения, если оно необходимо), при этом даже не очень хорошо зная, к какому уровню психики мы обращаемся, результаты потрясают самих аналитиков: дисфункции исчезают, словно язык является таким «организатором», который способен все расставить по местам, изменить и привести в равновесие биологическое тело и психику.

Но даже среди тех, кто допускает, что ребенок понимает, когда ему говорят о его происхождении или объясняют причину пережитых им разрывов, некоторые задаются вопросом: « Нужно ли говорить ребенку все?» Потому что даже признавая способность ребенка все понимать, исходят из того, что его необходимо щадить, намеренно обрекая на неведение, как будто сам ребенок - если бы его «не щадили» - отказался бы узнать о себе правду! Ведь для того, чтобы отказаться от правды или забыть ее, сначала нужно ее узнать.

Когда подросткам или взрослым случается пережить «внезапное озарение», касающееся их собственного происхождения, или прошлого их родителей, или более дальних предков (а бывает, что просто в процессе психоанализа человек начинает вдруг задавать неожиданные вопросы своим родителям), то замечено, что после того как что-то прозвучало, то есть было названо словами, вслед за первоначальным шоком, человек принимается вспоминать совершенно забытые им обрывки разговоров, врезавшиеся в подсознание, но не получившие объяснения установки, болезненные симптомы, неосознанно принятые важные решения.

Все это - потерявшиеся части головоломки, которую невозможно разгадать без этих, возможно, самых главных элементов. И в наши дни часто можно услышать, что дети «знают все», но «не понимают ничего».

С этим не придется спорить, если ребенку «не называть» того, что он способен воспринять и записать в свой «актив», а не в «пассив», как полагали долгое время.

В этом заключается основное отличие человеческого младенца от детеныша животного: животное воспринимает мир без помощи языка, а для человеческого существа это невозможно.

Лакан говорил: «Психоанализ - это обозначение того, что понимаешь, стараясь понять неясное, и то, что становится неясным в процессе понимания из-за того, что материальная форма знака задевает какую-то точку в теле».

Но не нужно думать, что человеку, пережившему потрясения, которые принято квалифицировать как «физико-химические», можно с помощью слова помочь трансформировать эти телесные пертурбации в психический опыт.

Все дети, а не только воспитанники социальных служб, раньше или позже, сталкиваются со страданиями, несправедливостью, болезнями, смертью близких, и психоанализ не может их от этого уберечь. Как нельзя уберечь от жизни, со всеми ее проблемами и потрясениями. Но психоанализ, с помощью аналитика, способен помочь ребенку восстановить чувства, пережитые им во время какого-то драматического события или связанные с каким-то важным для него решением, важным для его судьбы, а затем помочь ребенку самому преодолеть пережитое им и превратить свои горести в воспоминание об уже завершившемся прошлом. Вот в каком процессе помогает псхихоанали-тик ребенку.

Чтобы заниматься психоанализом с малышами, нужно рассматривать каждого ребенка как полноправное человеческое существо, жаждущее автономии задолго до того, как оно в реальности сможет обрести свою автономность. При этом неумение говорить и детскую неопытность нельзя воспринимать как неспособность понять.

Неся слово (в прямом и переносном смысле), психоаналитик служит проводником символической функции, без которой человеческая жизнь была бы невозможна.