Параход играет на губной гармошке

Бидон он нашел. У воды был привкус металла и чего‑то еще, о чем Параход предпочитал не задумываться, тем более что какая‑то часть его сознания и так знала .

Вызовов от Елизаветы больше не поступало. Его это устраивало – пока. А как насчет той минуты, когда он почувствует нехватку кислорода? При этой мысли его желудок внезапно заледенел. Ситуация была кошмарная. Но в отличие от ночных кошмаров, в которых и с которыми он хорошо разбирался, ему не светило пробуждение в качестве награды за стойкость.

Теперь, когда он застыл в неподвижности, темнота, время и тишина (та еще троица!) взяли его в оборот. Если с тишиной он мог побороться, то от темноты и времени спасения не было. Тьма проникала в него отовсюду, он дышал ею, она назойливо вползала в уши, в поры тела, в карманы, под рубашку, в трусы – ему казалось, она постепенно до боли сжимает его яйца. Время сделалось чем‑то вроде липкой грязи на кончиках пальцев – невозможно стряхнуть, и растягивающиеся нити тянутся к чему‑то большему, бесформенному, терпеливому и неодолимому, как ветер. У него была целая куча времени – он не знал, куда его девать, на что потратить, кому скормить, в какую задницу засунуть, – и при этом он с ужасом понимал, что каждая секунда приближает его к мучительной смерти от удушья… и тогда оно, это клятое время, начинало бежать стремительно, укорачивая остаток его жизни. Можно было, конечно, задуматься о многих впустую растраченных часах, днях и годах, но это означало заниматься самоистязанием, а Параход не был склонен к мазохизму. Если ты не знаешь, куда себя девать, то никакое занятие , полезное и мудрое, не в состоянии заменить твою праздность, заполнить твою пустоту…

То ли паника была следствием хаоса в его мозгу, то ли хаос – следствием паники, во всяком случае, в какой‑то момент его чуть не разорвало от простого вопроса: а с чего он взял, что он заперт? Может быть, он поверил на слово этой маленькой испуганной с‑с‑су… женщине? Даже не на слово; он поверил «звонку» из ниоткуда. Что, если на самом деле он разговаривал с самим собой? С гребаным «человеком играющим», который долго и успешно прикидывался частью его души… А может быть, он уже проверил поступившую информацию? Да, кажется, проверил. Или нет. Так проверил – или нет?

Вот что по‑настоящему плохо: он ни в чем не был уверен. Реальность ускользала из‑под ног, из рук, а также из памяти, вытесняемая темнотой и давлением сгустившегося времени. Он идиот. Он попался на самую старую удочку из тех, на которые ловятся бедняги, слышащие потусторонние голоса и видящие призраков. Его идиотизм заключался и в том, что он до сих пор сомневается, сидит и жует сопли вместо того, чтобы действовать.

«Проверь еще раз, – прошептал голос, похожий на один из голосов того мальчишки . – Что может быть проще?»

Параход встал и двинулся в темноту – туда, где по его представлениям находился запорный механизм поворотной панели. Спустя несколько очень долгих секунд он наткнулся на стальное колесо, которое еще раньше, при свете догоравшей свечки, напомнило ему штуковину, при помощи которой задраиваются шлюзы в каком‑нибудь противоатомном убежище или на подводной лодке. На колесе тоже была свернувшаяся кровь, и с периферии сознания снова донеслись сигналы тревоги. Но что могло быть хуже ожидавшей его перспективы?

Он покрепче схватился за стальной обруч и попытался провернуть его. Сначала в одну сторону, потом в другую. Налег всем телом, напрягся до хруста и старческой боли в суставах. Без малейшего результата. Механизм был заблокирован. Параход слишком плохо разбирался в технике, чтобы понимать, каким образом это можно было сделать снаружи, но… наверное, не сложнее, чем забить дерьмом потайной вентиляционный канал.

Итак, «звонок» – не иллюзия и не самообман. А если даже иллюзия, то ничуть не менее беспощадная и правдивая, чем его видения и ночные голоса из ниоткуда. Пляши, сопляк, пляши – твоя взяла.

Обессилев, Параход прислонился к холодной стене, и тьма снова навалилась на него жаркой зловонной звериной тушей. Чтобы противостоять этому, он начал шарить рукой по карманам. Могло же в них заваляться что‑нибудь стоящее…

Сначала джинсы. В задних карманах он нащупал кошелек, пуговицу (он уже не помнил, от чего), таблетки в бумажной упаковке (он тоже не помнил, от чего), несколько монет, плоский ключ (для разнообразия он помнил, от чего – от замка кладбищенской ограды) и катыши, которые образуются, если джинсы долго не стирать или если не выворачивать карманы.

Он перешел к исследованию куртки. Тут обнаружилась скрученная в небольшой рулон туалетная бумага (какая предусмотрительность!), коронка, слетевшая с пятого верхнего зуба пару месяцев назад, губная гармошка, связка ключей от квартиры и почтового ящика, огрызок карандаша (ах ты ж долбаный Хемингуэй!), дисконтная карта торговой сети «Аппетитофф», какой‑то легкий камень (хоть убей, он не мог припомнить, откуда взялся камень) и несколько отдельных бумажек – судя по размерам и шероховатости, старые добрые денежные купюры.

А вот свисток пропал. Параход хранил его на память о своей последней собаке, золотистом ретривере Эрике, и повсюду таскал с собой. Эрика застрелили три года назад муниципальные борцы за чистоту города, у которых не хватило мозгов даже на то, чтобы отличить породистую собаку от бродячей дворняги. Парахода подвела глупость – не нужно было выпускать собаку гулять самостоятельно, – а Эрика подвела доверчивость. Дурачок, наверное, радостно вилял хвостом, пока в него целились из винтовки. Параход этого не видел. Ему рассказали – потом, когда уже было поздно.

Потеря свистка едва не заставила его разрыдаться. Теперь он как будто лишился связи с мертвой собакой… и последней надежды. Возможно, именно поэтому ему удалось быстро взять себя в руки. Его‑то пока не застрелили, а вилять хвостом он не станет точно.

На всякий случай он повторно обшарил карманы и прощупал прокладку. Ровно ничего такого, что помогло бы отсюда выбраться. Хреново ты подготовился, сказал себе Параход и принялся наигрывать на гармошке старый блюз «Spoonful», безбожно фальшивя и строя гримасы, которых никто не видел и которые могла оценить только тьма, облепившая его лицо восковой маской.

Так он убил еще несколько минут – чтобы сказать точнее, требовалось бы считать удары сердца, а до этого он еще не дошел. Зато теперь ему казалось, что он получил гораздо более предметное представление о преисподней. Эта маленькая подземная крысоловка явно имела к ней прямое отношение. Комната ожидания – вот что это было. Здесь двуногая мыслящая крыса очень быстро приходила к мысли, что самое худшее – это ждать самого худшего.

Параход поймал себя на том, что уже не дует в гармошку, а подвывает в темноте. Почему никто не является, когда это нужно ему ? Где теперь все те, кто раздирал на части его сны, калечил его покой, нарушал его уединение? Они не считались ни с чем, когда это было нужно им, когда сами они вопили о помощи по дальней связи! Даже Мета покинула его… Где ты, дорогая? Почему бы тебе не прийти сейчас и не позвать меня снова на ту вашу чудесную поляну, где никогда не кончается лето, где играет живой «Dead», где валяются под вечным солнцем все уснувшие на траве, где никто и не помышляет о том, как погано подыхать одному в каменном мешке?..

И снова какая‑то из его душ тихо зашептала: «А может, всё дело в том, что они уже всё искупили , а тебе это еще только предстоит? Сначала помучайся как следует – и заслужишь вечнозеленую поляну, молодость, тишину или музыку (по желанию), Мету или Сероглазую (в зависимости от того, как соединятся разлетевшиеся атомы, когда труба пропоет: „В свои разрушенные тела вернитесь!..“)»

Сероглазая вроде бы поверила ему. Скоро он узнает, какой бывает расплата за ложь – хотя бы за ту маленькую ложь во благо, которую он произнес, забыв, что измерить «благо» вообще не в его силах и вне его разумения. Кажется, он обещал Сероглазой, что она его спасет? Или он обещал это себе ? Так кто из них двоих наивнее?

Ну‑ну, вот теперь и посмотрим.

Лада получает подарки

Когда до церкви оставалось несколько десятков шагов, перед ней появилась массивная фигура в черном, бесшумно отделившаяся от тени. Лада не остановилась – какая теперь разница? Может, оно и к лучшему. Пусть снова отправит ее туда, где нет этой адской боли и не надо никого искать в кромешной тьме. Но она уже привыкла и к тому, что ее желания не выполняются, а значит, жизнь точно не была сказкой – ни волшебной, ни доброй.

У человека в черном пальто не было в руке пистолета, хотя это ничего не значило – он мог убить ее пальцами, не говоря уже о зубах. Кстати, она различала его зубы – грязно‑коричневые даже в сумерках, словно осколки костей, торчащие из окровавленной раны, – и что же она видела, если не улыбку убийцы, наслаждавшегося беззащитностью жертвы?

Чтобы не смотреть на это, она перевела взгляд выше – на церковь, тонущую в сумерках. Прямо перед ней оказалось громадное окно с витражом – Богородица с младенцем на руках. Там, где у Богородицы когда‑то было лицо, зиял провал, но в нем вдруг появилось другое, бледное и непропорционально маленькое личико. Лада едва не засмеялась. Это было лицо бедняжки‑мать‑ее‑Елизаветы.

Конец издевательству всё же наступил, хоть и не мгновенно. Лада почуяла запах парня в черном – это было похоже на оглушающий удар волны концентрированного смрада, который поставил последнюю точку. У нее в голове помутилось; черная фигура распалась на несколько фантомов, окруживших ее плотным кольцом, и ей почудилось, что проваливается в колодец, где уже лежит парочка гниющих трупов.

* * *

Почувствовав, что ей в лицо брызгают водой, она подумала, что и это уже было. Возвращаться к жизни не хотелось, но пришлось. Пока она была без сознания, смрад пропитал ее насквозь и теперь казался всего лишь еще одним липким оттенком сумерек.

В этих сумерках нарисовалась свечка и два желтых лица – почти вплотную придвинутое мужское, с черной всклокоченной бородой, и чуть дальше – женское. Во что же ты играешь, Лизонька‑сучка? А может, судя по твоему виду, уже доигралась?..

Лада сидела на каменном полу, привалившись спиной к стене, и чувствовала себя так, словно ее до пояса зарыли в могилу. Был недолгий промежуток времени, когда ощущение тела, придавленного чем‑то тяжелым, стало явным, а боль запаздывала, – и в этом промежутке она сделала одно приятное открытие: ее руки были свободны. Ни наручников, ни браслетов. Только страшноватые кровоподтеки на запястьях, похожие на дохлых червей под кожей. Но это ее уже мало волновало.

Бородатый наблюдал за ней с такой ухмылкой, словно приготовил еще как минимум одну хорошую новость. И вскоре Лада убедилась, что это действительно так. Он подвинул к себе ее большую дорожную сумку, запустил туда свою лапу и извлек на свет пакет с лекарствами. Значит, тайничок в кустах таковым не являлся. Она чувствовала себя лузером, но и это уже было не важно.

А что тогда важно? Продержаться немного, пока не получишь еще парочку затрещин и не лишишься оставшихся зубов? Может, хватит?

Нет, не хватит. Должно же сбыться хотя бы одно предсказание в этой проклятой жизни, иначе она не сможет вспомнить в свою последнюю минуту ни о чем хорошем. Вообще ни о чем.

Дрожащими руками она взяла пакет и достала из него пару капсул. Поймала на себе взгляд Елизаветы. Сам черт не разберет, что у той на уме. Смотрит так, словно Лада вот‑вот выпьет яд. Ей проще было бы знать, что Лизонька свихнулась от недавних потрясений. Да пошла она, лишь бы не мешала.

Бородатый уже услужливо протягивал ей белый одноразовый стаканчик – наверняка из пайкового комплекта. Сцена почти карикатурная, если учесть сопутствующую вонь. Лада проглотила капсулы и запила водой, которая оказалась холодной и достаточно чистой, хотя, честно говоря, сошла бы любая. Бородатый порылся в пакете и достал еще одну капсулу. Сунул ей – глотай, мол. Доза была в самый раз. Похоже, ублюдок неплохо разбирался в фармакологии. А по виду не скажешь.

Через несколько минут ей стало легче. Всё это время бородатый неотрывно смотрел на нее, словно дожидался, пока химия начнет действовать. Медбрат, мать его… Когда ему показалось, что подходящий момент настал, он протянул к ней руку ладонью вверх. На ладони лежал металлический предмет. Лада не сразу поняла, что это. Сначала подумала, что какая‑то штуковина для ингаляции. Потом до нее дошло: обыкновенный свисток. Ну, не совсем обыкновенный. Но на кой хрен он мне? А ты спроси у медбрата.

Она взяла свисток, ощутив его холод и тяжесть. Ладно, если ты настаиваешь… Она сунула свисток в карман джинсов. Как оказалось, игра в подарки на этом не закончилась. В другой руке бородатый держал сложенный вчетверо листок бумаги. Лада развернула его и увидела грубо намалеванные толстым черным маркером линии и прямоугольники. Похоже на план. Вот эта косая башня с крестами, должно быть, церковь. От церкви, петляя по кривым «улицам», вела прерывистая линия из стрелок и упиралась в черный квадрат, находившийся в шести… нет, в семи кварталах отсюда.

Лада посмотрела на бородатого. Долбаный Малевич кивнул и ткнул корявым пальцем в черный квадрат:

– Старик там. В подвале.

И опять она врубилась с некоторым запаздыванием – капсулки немного облегчали жизнь, но затрудняли мышление. Первым делом она почему‑то подумала о Барском. Сам бородатый выглядел не намного моложе литературного льва, хотя причина этого явно крылась в качестве жизни. Затем картинка сложилась у нее в мозгу: урод знает, где застрял Параход.

Она кивнула в ответ, словно соглашалась с условиями сделки, которую ей еще не успели предложить. В том, что это сделка, она не сомневалась, – достаточно было видеть ухмыляющуюся рожу бородатого и физиономию Елизаветы с подергивающимся уголком рта. Но если нашелся придурок, который думает, будто с нее еще можно что‑то поиметь, то она не станет его разубеждать.

Потом случилось нечто совсем уж несуразное. Бородатый сунул руку в карман, а когда вытащил, в ней был пистолет. И он протянул его Ладе, держа за ствол.

– Может, пригодится, – такой комментарий он дал по поводу своей благотворительности.

С первого взгляда Лада поняла, что пушка не из тайника бедняги Розовского. Но это был и не «глок». Она лишний раз убедилась в правоте Парахода. А кроме того, была абсолютно уверена, что – да, еще как пригодится.

Пистолет перекочевал в ее руку. До этого момента она еще ждала подвоха. Почему‑то на ум пришел мальчишка в штиблетах, щекотавший ее пером. Она хорошо представляла себе и другие грани его юмора. Она не знала, каким краем он причастен к этому, но почему‑то у нее в ушах то и дело звучал его гнусавый смешок. И еще кашель. Красноречивая имитация удушья.

Она проверила обойму – полная, стандартные патроны. Затвор и ствол в порядке… Пушка, похоже, рабочая. И почему бородатый так уверен, что она не начнет с него? У нее даже зачесался указательный палец – так хотелось его удивить. А потом – эту пугливую идиотку Лизу… Но она поняла, что он рассчитал верно. Здесь стрельбы не будет. Не потому, что она «хорошая». Честно говоря, она даже не знала почему.

Она попыталась встать, и со второго раза ей это удалось. Бородатый не пытался помогать – да и куда больше? – теперь всё зависело от нее самой. Снаружи стемнело, и, судя по едва слышному шороху, по‑прежнему падал дождь. Лада прикинула, что до рассвета осталось часов семь. Запас по времени как будто есть, но ей не хотелось рисковать. Тем более, где гарантия, что мальчишка не «ошибся» со своим прогнозом? Отправляться ночью одной на поиски с учетом последних событий было идиотизмом, однако в здешнем сумасшедшем доме наихудшей тактикой могло оказаться как раз благоразумие.

Впрочем, она всё же до некоторой степени подготовилась, поскольку знала, что это ее последняя авантюра, и поскольку бородатый ей не мешал. Он и Елизавета остались сидеть возле свечки, будто возле догорающего костра, а Ладе пришлось искать свое барахло почти наощупь.

Аккумулятор ноутбука подсел, но его хватило, чтобы зайти в почтовый ящик и открыть два еще не прочитанных сообщения: одно от Розовского, отправленное утром того дня, когда ему довелось очень близко познакомиться с ее фаллоимитатором, а другое – от отправителя, назвавшегося «DJ», хотя Лада сразу усомнилась, что речь пойдет о музыке.

Понять, о чем речь, было трудно. Сообщение содержало бессмысленный набор слов и цифр; среди них оказалось слово «Безлунник» и число 69. После того как она прочла послание от DJ, что‑то изменилось, хотя Лада не могла бы сказать что именно, более того, коснулось ли изменение ее внутреннего состояния или внешних условий. Единственным ощущением, добравшимся до поверхности сознания, было облегчение. Сложное вдруг стало простым, непреодолимое – посильным. Ее будто сдвинули немного относительно той Лады, которая считала себя живым трупом. Это, конечно, не было излечением и, скорее всего, означало сокращение оставшегося ей срока за счет увеличенного расхода жизненной силы. Но даже если бы она понимала, чего ей будет стоить эта ночь, то ни в коем случае не была бы против. И, похоже, кто‑то знал об этом. Кто‑то заранее знал, что она не будет против…

Она взяла пару пластиковых бутылок с водой, пакет со своими лекарствами, электрический фонарик и сложила всё это в сумку для ноутбука. Аптечку, входившую в ее комплект, уже распотрошил бородатый. От суточной давности пайка остались только обрывки упаковки. Лада давно не чувствовала голода, только более или менее мучительный зуд, который подсказывал: пора бы подзаправиться. Сейчас зуд был терпимым.

Бородатый уже не следил за ее сборами. Он сидел, уставившись на свечу, и едва заметно шевелил губами. Возможно, это была молитва. Или тихое безумие. А вот Елизавета следила за ней, и Лада не могла понять, чего больше в этих огромных слезящихся глазах – ненависти, тревожного ожидания или совсем уже странного злорадства. Но не исключено, что всё это было лишь плодом ее больного воображения и дергающихся теней.

Когда она выходила в темноту наступившей ночи, бородатый не проводил ее даже взглядом.