Во имя покоя мертвых и благополучия живые пусть никто не тревожит этот склеп и его обитателя до самого пришествия Христа. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа

8 июля. Держал совет с Грантом по поводу «могилы Сары». Нам обоим не хочется ее трогать, однако грунт в том месте просел настолько, что это небезопасно для церкви. Выбора у нас нет. Постараемся выполнить работу как можно осторожнее; все будет происходить под нашим строгим контролем.

Грант рассказал, что про эту могилу ходит одна легенда. Говорят, что это могила последней представительницы рода Кеньонов, ужасной графини Сары, убитой в 1630 году. Она жила одиноко в своем старом замке, чьи руины еще можно увидеть в трех милях от Бристоля. О графине ходили дурные слухи. Она была то ли ведьмой, то ли оборотнем; ее единственным другом и компаньоном был огромный волк. Эта тварь якобы нападала на детей, а если детей не было, то на овец и других животных, утаскивала их в замок, и там графиня высасывала из них кровь. Считали, что убить графиню нельзя, ибо она бессмертна. Правда, это оказалось вымыслом, поскольку в один прекрасный день ее задушила местная сумасшедшая крестьянка, потерявшая двоих детей – по ее словам, их утащила к себе в замок графиня. Весьма любопытная история. Она указывает, что и в наших краях существуют поверья, схожие с историями о вампирах, распространенными в Европе, точнее, в Словении и Венгрии.

Могила выложена плитами из черного мрамора, ее венчает огромная мраморная глыба того же цвета. На мраморе высечен странный рисунок: красивая молодая женщина полулежит на кушетке, ее шею обвивает веревка, конец которой женщина держит в руках. Рядом стоит огромная собака с высунутым языком и оскаленными клыками. На лице женщины застыло жестокое выражение, уголки губ слегка приподняты и видны зубы – длинные и острые, словно у волка или собаки. Весь рисунок, хотя и превосходно выполненный, оставляет крайне неприятное впечатление.

Передвигать могилу придется по частям – сначала надгробный камень, затем все остальное. Завтра будем сдвигать камень.

9 июля. 6 часов вечера. Очень странный день.

К полудню все было готово. После обеда рабочие взялись за блоки и тросы. Надгробный камень сдвинулся легко, хотя стоял очень крепко и для верности был скреплен с мраморными плитами раствором или мастикой, чтобы внутрь могилы не попадал воздух.

Никто из нас не ожидал, что из могилы ударит такой тошнотворный, спертый воздух. Когда же надгробие медленно поднялось вверх и мы смогли заглянуть в гробницу, то увидели нечто ужасное. В могиле лежало полностью одетое тело женщины, иссохшее, съежившееся и такое бледное, словно она умерла от голода. На шее покойницы была затянута веревка. Судя по рубцам, рассказ об удушении оказался правдой.

Однако самое странное – и страшное – было то, что тело прекрасно сохранилось. Если бы не жуткая худоба, могло бы показаться, что женщина умерла совсем недавно. Плоть была мягкой и белой, широко раскрытые глаза смотрели на нас со страхом, но осмысленно. Тело лежало прямо в сырой земле, без гроба или хотя бы мешка.

Несколько минут все молча созерцали ужасное зрелище, а затем рабочие принялись умолять нас вернуть плиту на место. Разумеется, мы этого не сделали, однако я послал за плотниками, чтобы устроить нечто вроде деревянной крышки и прикрыть могилу, пока мы будем передвигать ее на новое место. Это долгое и трудное дело. Думаю, нам понадобится дня два или три.

9 часов вечера. Когда начался закат, в округе внезапно завыли собаки. Так продолжалось минут десять или пятнадцать, затем вой разом стих. Это, да еще странный туман, окутавший церковь, не дает мне покоя – я со страхом думаю о «могиле Сары». Согласно поверьям тех стран, где верят в существование вампиров, внезапное беспокойство собак и волков в закатные часы указывает на присутствие нечисти, а уж туман – это верный знак. Вампиры умеют создавать туман, чтобы под его завесой незаметно передвигаться, а в случае необходимости и скрыться.

Не осмеливаюсь рассказать о своих подозрениях священнику Гранту, поскольку он ярый противник народных суеверий. Между тем я убедился на собственном опыте, что разумность этих суеверий не только возможна, но и весьма вероятна. Придется работать в одиночку; потом попытаюсь сделать так, чтобы он помогал мне, сам того не сознавая. Буду бодрствовать, по крайней мере, до полуночи.

22.15.  Случилось то, чего я ожидал и боялся. Около десяти вновь раздался ужасающий вой. Он зазвучал со стороны церкви и начался на самых ужасных, душераздирающих нотах, так что в жилах стыла кровь. Вой длился несколько минут, затем я увидел, как рядом метнулась большая тень, словно пробежала огромная собака. Зверь на бешеной скорости мчался в поля. Если это то, чего я опасаюсь, он вернется вскоре после полуночи.

00.30. Я оказался прав. Около полуночи я увидел, что зверь возвращается. Он остановился возле того места, откуда выползал туман, задрал голову и издал тот пронзительный вой, который я уже слышал накануне.

Завтра расскажу пастору, что я видел; и если, как я и предполагаю, где‑то поблизости будут обнаружены зарезанные овцы, я уговорю пастора проследить вместе со мной за таинственным ночным разбойником. Я покажу ему «могилу Сары» – возможно, пастор все поймет сам, без моей помощи.

10 июля. Сегодня утром рабочие только и говорили, что о жутком вое собак.

– Не нравится нам это, сэр, – сказал один из них, – не нравится. Кто‑то здесь бродит по ночам. Нечистая сила, не иначе.

Они перепугались еще больше, когда стало известно, что ночью в одну из овчарен забралась огромная собака, утащила трех овец и перегрызла им горло.

Я рассказал священнику о том, что видел ночью, и о том, что говорят в округе. Он сразу же решил, что мы должны попытаться поймать это животное или хотя бы выяснить, что это такое. «Я уверен, – сказал пастор, – это чья‑то собака. Наверное, ее привезли недавно, поскольку я знаю всех местных собак, и среди них ни одной такой огромной, как вы описываете. Впрочем, возможно, лунный свет помешал вам разглядеть ее как следует».

В тот же день я попросил священника оказать мне услугу помочь поднять деревянное надгробие на могиле. Я объяснил это тем, что мне нужно взять образец раствора, которым надгробный камень скреплялся с могильной плитой. После недолгого колебания он согласился, и мы подняли крышку. Зрелище, представшее перед нами, повергло меня в ужас, а Грант пришел в изумление.

– Господи боже! – воскликнул он. – Эта женщина жива!

Так казалось. Труп уже не напоминал скелет – он выглядел так, словно покойник умер совсем недавно. Тело было по‑прежнему сморщенным и съежившимся, однако губы налились и приобрели здоровый ярко‑красный цвет. Взгляд женщины по‑прежнему ужасал, но ее глаза смотрели, если можно так выразиться, совершенно осмысленно. В уголке рта покойницы я заметил маленькое темное пятнышко, однако священнику ничего не сказал.

– Берите скорее свой раствор, Гарри, – задыхаясь, сказал Грант, – и закроем могилу! Господи, спаси и помилуй! Хоть я и священник, но такие лица меня пугают!

Должен признать, у меня тоже не было никакого желания разглядывать ужасное лицо, и все же я взял пробу раствора, а также на шаг приблизился к разгадке тайны.

В тот же день могилу передвинули на несколько футов, но водрузить на место надгробный камень мы сможем лишь через два‑три дня.

22.15. Вновь тот же вой на закате, тот же туман вокруг церкви, и в десять часов тот же самый огромный зверь тихо скользнул мимо меня и направился в поля. Нужно позвать священника – мы вместе будем ждать возвращения зверя. Однако следует принять меры предосторожности, ибо я подозреваю, то мы рискуем жизнью, разгуливая в ночи, где рыщет вампир. Почему бы не признать это прямо сейчас? Несомненно, огромный зверь, убегающий по ночам в поля, это вампир, воплощение злобной твари из могилы.

Слава богу, что она еще не набрала достаточно сил! Она голодала более двух веков и пока может только рыскать по округе в образе волка. Однако через день‑два, когда к ней вернутся силы, ужасная женщина встанет из могилы. Вернув себе силы и красоту, она выйдет на поверхность и тогда… Тогда ей понадобятся не овцы, а люди, вернее, их жизненные силы, которые они будут отдавать в ответ на ее ласку. Люди станут жертвами, они умрут в ее мерзких объятиях, а потом воскреснут, но при этом станут вампирами.

Как хорошо, что я все это знаю, ибо маленький кусочек раствора, который я отколупнул сегодня от надгробной плиты, содержит частицу Тела Христова. Тот, кто сжимает его в руке и твердо верит в его силу, сможет пройти испытание, предстоящее сегодня мне и приходскому священнику.

00.30. Наше приключение закончилось. Пока с нами ничего не случилось.

Сделав последнюю запись в дневнике, я отправился к священнику и сказал, что разбойник вновь вышел на охоту. «Но, Грант, – сказал я, – перед тем, как мы отправимся его выслеживать, настоятельно прошу вас дать мне возможность поступать так, как я считаю нужным. Обещайте, что будете неукоснительно следовать моим распоряжениям, не задавая вопросов».

После коротких препирательств и шуточек по поводу моего горячего желания «изловить бродячего пса» пастор дал мне такое обещание. Тогда я сказал ему, что сегодня ночью мы попытаемся выследить таинственного зверя, однако ловить его не станем. Судя по жестам, на Гранта более всего произвели впечатление слова о необходимости соблюдать меры предосторожности.

Как только пробило одиннадцать, мы со священником вышли из дома.

Сначала мы хотели перебраться через полосу густого тумана, окутывающего церковь, однако он оказался таким холодным и смрадным, что мы не выдержали и повернули назад. Заняв позицию в тени тиса, откуда хорошо виден церковный двор, мы стали ждать.

В полночь вновь поднялся собачий вой, и через несколько минут мы увидели большую серую тень со сверкающими, словно лампочки, глазами. Тень неуклюже заскользила по тропинке в нашу сторону.

Священник рванулся вперед, но я крепко взял его за руку и прошептал:

– Не забывайте о своем обещании!

Потом мы стояли и смотрели, как мимо нас проскочил огромный зверь. Это был не призрак, поскольку мы ясно слышали стук когтей по каменным плитам. Зверь пробежал в нескольких ярдах от нас. По виду это был крупный серый волк, тощий и поджарый: его шерсть на загривке вздыблена, с языка капает слюна. Остановившись там, где над землей вились клубы тумана, волк повернулся в нашу сторону. Зрелище было поистине жуткое, леденящее кровь. Глаза зверя горели, как два огонька, верхняя губа приподнялась, обнажив длинные острые клыки, пасть была вымазана какой‑то темной пеной.

Зверь задрал голову и издал пронзительный вой, на который моментально отозвались все окрестные собаки. Немного постояв, волк развернулся и исчез в клубах густого тумана.

Вскоре после этого туман начал рассеиваться. Через десять минут его не стало, собаки замолчали, и тьма вроде бы вновь превратилась в обычную мирную ночь. Осмотрев место, где только что стоял волк, мы обнаружили на каменных плитках темные капли пены и слюны.

– Что скажете, пастор? – спросил я. – Теперь вы видите, что во всех россказнях о женщине из могилы, тумане и воющих собаках, не говоря уж о таинственном звере, только что стоявшем здесь, есть нечто сверхъестественное? Теперь вы согласитесь помочь мне, чтобы, во‑первых, разъяснить дело до конца, а во‑вторых, положить конец этому кошмару?

Недавние события оказали на священника сильное впечатление, и я желал только одного: чтобы оно стало еще сильнее.

– Для борьбы с дьяволом, – проговорил он, – все средства хороши. Перед лицом того, что я видел, могу сказать: в дело вступили злые силы. Но как, каким образом они творят свое черное дело прямо возле церкви? Нам остается лишь молить небо о спасении.

– Грант, – серьезно и торжественно сказал я, – каждый из нас должен делать свою работу. Бог помогает тому, кто помогает себе сам. С Его помощью и на основании того, что я знаю, мы начнем биться с силами зла во имя Его и бедной заблудшей души.

Затем мы вернулись домой, и я по свежим следам сел записывать ночные события в дневник.

11 июля. Рабочие вновь обеспокоены и напуганы; говорят, что ночью видели огромную собаку. Ее пытались преследовать, но она скрылась. Фермер Стотман, всю ночь дежуривший возле своего загона с овцами (именно на его стадо напал таинственный зверь в прошлую ночь), застал зверя, когда тот терзал очередную овцу. Фермер хотел прогнать его прочь, но разглядел чудовищные размеры и свирепую морду и побежал за ружьем. Когда он вернулся, зверя уже не было, а на земле валялись еще три растерзанные овцы.

Сегодня «могилу Сары» наконец передвинули на новое место. К концу дня все очень устали, поэтому ставить на место могильный камень не было времени. И я этому очень рад, поскольку при свете дня священник снова перестал верить в события прошлой ночи и говорит, что все это плод нашего разыгравшегося воображения.

Пришлось начинать все сначала: опять убеждать его, что одному мне с силами тьмы не справиться, что я могу положиться только на него. Я умолял его подежурить со мной еще одну ночь – только для того, чтобы развеять свои сомнения и убедиться, что мы на самом деле видели жуткого зверя, которого нужно немедленно уничтожить ради нас самих и ради всех окрестных жителей.

– Доверьтесь мне, пастор, – сказал я, – хотя бы этой ночью. Давайте сделаем все так, как велят приобретенные мною знания. Ночью мы с вами спрячемся в церкви и будем наблюдать; я уверен, завтра вы перестанете сомневаться в существовании вампира так же, как и я, и согласитесь предпринять необходимые шаги. Должен вас предупредить: тело в могиле претерпело определенные изменения, и вы будете поражены, когда его увидите.

Все вышло так, как я говорил. Когда мы подняли деревянную крышку, в нос нам ударил тошнотворный запах скотобойни, от которого нас едва не стошнило. Вампир, как и прежде, лежал в могиле, но как же он изменился! Морщины почти исчезли, плоть стала полной и упругой, алые губы кривила жуткая усмешка, обнажая длинные острые зубы, из уголка рта сочилась струйка крови. Мы стиснули зубы и собрали волю в кулак. Мы опустили крышку, подняли гроб и отнесли его в ризницу. Однако далее теперь Грант не верил, что ужасная могила таит в себе реальную опасность, поскольку категорически возражал против осквернения тела, требуя от меня веских доказательств. Что ж, этой ночью он их получит. Бог свидетель, я не беру на себя слишком много! Если в старинных легендах есть хотя бы доля правды, уничтожить вампира не составит труда. Но Грант в этом участвовать не будет.

Нужно надеяться на лучшее, однако риск все же весьма велик.

6 вечера. У меня все готово: острые ножи, заостренный кол, свежий чеснок и букет диких собачьих роз. Все это я спрятал в ризнице, откуда мы сможем их взять, когда наступит решающий момент.

Если мы оба погибнем, не успев выполнить своей страшной задачи, пусть тот, кто прочтет мой дневник, продолжит начатое дело. Торжественно возлагаю на него эту миссию. Следует поступить вот как: вампира нужно ткнуть в самое сердце острым колом, после чего прочитать заупокойную молитву над убогой могилой, избавившейся от страшного обитателя. Вампир исчезнет, а его заблудшая душа обретет покой.

12 июля. Все кончено. Ночь была ужасной, но одним вампиром на земле стало меньше. Нам надо благодарить милостивое Провидение за то, что страшную могилу ни разу не потревожил человек, не имеющий представления о вампирах! Я пишу эти строки безо всякого самодовольства – просто радуюсь, что отдал столько лет изучению этого вопроса.

Итак, перехожу к рассказу.

Перед самым закатом мы с пастором забрались в церковь и спрятались за кафедрой. Это одна из таких кафедр, куда входят со стороны ризницы, и священник, читающий проповедь, стоит на довольно большом возвышении, расположенном в нише возле стены. Это давало нам ощущение безопасности (в чем мы крайне нуждались), хороший обзор внутренних помещений церкви и быстрый доступ к вещам, спрятанным мною в ризнице.

Солнце село. Сумерки сгустились и медленно перешли в ночь. Все было тихо – ни тумана, ни собачьего воя. В девять часов поднялась луна, и ее бледный свет озарил проходы в церкви. Со стороны «могилы Сары» не доносилось ни звука. Пастор несколько раз спрашивал меня, чего мы ждем, но я не отвечал, считая, что убедить его смогут не мои слова, а зрелище, которое он увидит собственными глазами.

К половине одиннадцатого мы оба устали, и я уже подумывал, что в эту ночь ничего не произойдет. Однако вскоре после одиннадцати я заметил, что над «могилой Сары» поднимается легкий туман. Его клубы искрились, мерцали и по форме напоминали колонны или вертикальные спирали.

Я молчал, но священник ахнул от удивления и в волнении схватил меня за руку.

– Боже! – прошептал он. – Смотрите, он обретает форму!

И действительно, через несколько секунд мы увидели, как из могилы медленно поднялся призрак графини Сары!

Она все еще выглядела худой и изможденной, ее лицо было смертельно бледным, а ярко‑красные губы походили на ужасную щель между бледными щеками. В сумраке церкви глаза графини светились, как два раскаленных угля.

Внушая ужас, она неуверенной походкой двинулась по проходу, слегка пошатываясь, словно от слабости и измождения. Возможно, это было вполне естественно, поскольку ее тело сильно пострадало от долгого лежания в земле, несмотря на действие злых чар, не дававших ему превратиться в прах.

Мы видели, как она подошла к двери, и спрашивали себя, что будет дальше. Ничего не произошло – графиня скользнула за дверь и скрылась.

– Ну что, Грант, – сказал я, – теперь верите мне?

– Да, – ответил он, – теперь верю. И я буду выполнять все ваши приказы, если вы сможете избавить наше селение от этого кошмара.

– Избавлю, с божьей помощью, – ответил я, – но впереди у нас трудная и тяжелая работа, к тому же утром мне придется отвечать на ваши расспросы. А сейчас – за работу. Вампир еще слишком слаб и далеко не уйдет, но он может вернуться в любую минуту, и нам придется действовать без промедления.

Выбравшись из укрытия, мы взяли чеснок и розы и подошли к могиле. Я подошел первым и, откинув крышку, воскликнул:

– Смотрите! Могила пуста! Только отпечаток тела и сырая плесень!

Взяв цветы, я уложил их вокруг могилы, ибо легенда гласит, что вампиры старательно избегают именно этого вида роз.

Затем, отступив от могилы на восемь или десять футов, я начертил на каменных плитах круг такого размера, чтобы в нем уместились мы с пастором. Внутри круга я также положил разные принадлежности, принесенные с собой в церковь.

– Ну вот, – сказал я, – этот круг не в силах переступить никакая нечисть. Вы будете наблюдать за вампиром, стоя с ним лицом к лицу. Вы увидите, что он не может переступить через чеснок и розы, которыми я окружил его могилу. Помните: ни в коем случае не выходите из круга, ибо вампир обладает огромной силой и, словно змея, способен приманить к себе жертву навстречу ее гибели.

Как только я закончил чертить круг, мы с пастором вошли в него и стали ждать возвращения вампира.

Это не заняло много времени. Вскоре по церкви распространился запах сырости и холода, от которого у нас зашевелились волосы и по коже поползли мурашки. Затем по каменным плитам едва слышно зазвучали чьи‑то шаги и появилась та, кого мы ждали.

Я услышал, как священник зашептал молитву, и крепко сжал его руку, поскольку он задрожал.

Задолго до того, как мы смогли различить черты лица призрака, мы увидели его горящие глаза и алый чувственный рот. Графиня подошла к своей могиле и внезапно остановилась, наткнувшись на круг из диких роз. Затем решила обойти цветы, попыталась найти в них проход, и тут увидела нас. Ее лицо исказила дьявольская гримаса ярости и ненависти, быстро исчезнувшая и сменившаяся призывной улыбкой, более жуткой, чем ярость. Она протянула к нам руки. Мы увидели, что вокруг ее рта запеклась кровавая пена, а под верхней губой сверкнули длинные острые зубы.

Она заговорила тихим и нежным голосом, творя заклинание, которое постепенно действовало на нас, особенно на священника. Я решил выяснить, насколько велика власть вампира, и ничего не предпринимал.

Ее голос гипнотизировал. Я противостоял этому без особого труда, зато священник впал в транс. Более того: он уже был околдован, несмотря на попытки сопротивляться.

– Иди ко мне! – шептал призрак. – Иди! Я дам тебе сон и покой… сон и покой… сон и покой.

Она подошла к нам ближе, однако дальше идти не решилась – ее не подпускал святой круг. Он держал ее на расстоянии, как железная рука.

Мой спутник сдался. Он попытался выйти из круга, а когда понял, что я крепко его держу, зашептал:

– Пусти меня, Гарри! Она зовет меня, я должен идти! Должен! Должен! О, помоги мне! Помоги! – И попытался вырваться из моих рук.

Медлить было нельзя.

– Грант! – твердым и ясным голосом громко произнес я. – Во имя всего святого, пора действовать!

Он вздрогнул и прошептал:

– Где я?

Затем вспомнил и на мгновение крепко ухватился за меня.

Увидев это, призрак перестал улыбаться, его лицо вновь исказилось яростью. С коротким воплем мертвец отшатнулся.

– Уходи! – крикнул я. – Возвращайся в свою могилу! Ты больше не будешь оскорблять своим присутствием наш страдающий мир! Твой конец близок.

На ее прекрасном лице (оно и в самом деле было прекрасно) отразился ужас, она задрожала и стала пятиться – все дальше, дальше, через круг из цветов. Наконец, издав тихий печальный крик, она словно растаяла, скрывшись в могиле.

Тут же в небе показались первые проблески утренней зари, и я понял, что опасность миновала.

Взяв Гранта за руку, я вывел его из круга и подвел к могиле. Вампир лежал там – такой же, каким мы его только что видели. В глазах графини застыло выражение страшной ненависти и страха.

Грант постепенно приходил в себя.

– Ну как, – спросил я его, – вы готовы совершить последний шаг и навсегда избавить мир от этого кошмара?

– Богом клянусь, – торжественно произнес он, – готов. Говорите, что нужно делать.

– Помогите мне вытащить ее из могилы. Сейчас она неопасна, – ответил я.

Стараясь не смотреть на труп, мы вытащили его из могилы и уложили на пол.

– А теперь, – сказал я, – прочитайте заупокойную молитву над этим бедным телом, и пусть душа освободится от того ада, что удерживает ее.

Пастор благоговейно произносил слова святой молитвы, я повторял за ним. Когда молитва закончилась, я взял кол и, не раздумывая, со всех сил вонзил его в сердце вампира.

Тело на мгновение изогнулось, забилось в конвульсиях, под сводами церкви раздался пронзительный вопль – и наступила тишина.

Затем мы вновь подняли бедное тело. Слава богу! Легенда оказалась верна: утешение всегда нисходит на тех, кто совершил столь ужасное, но необходимое деяние, как наше. На лице покойницы застыло выражение великого и торжественного покоя; губы потеряли ярко‑алый цвет, острые зубы исчезли. На мгновение перед нами предстало лицо прекрасной женщины, которая спала и улыбалась во сне. Через несколько минут от нее не осталось ничего – она распалась в прах прямо на наших глазах. Не мешкая, мы быстро уничтожили все следы нашей работы и вернулись в дом пастора. Как было радостно покинуть церковь и вдохнуть теплый, душистый утренний воздух!

На этом записи в дневнике моего отца заканчиваются, однако через несколько дней появилась еще одна запись.

15 июля. С двенадцатого числа все тихо и спокойно, как прежде. Сегодня мы перенесли «могилу Сары» на новое место и установили на ней надгробный камень. Обнаружив, что тело исчезло, рабочие удивились, но приписали это действию воздуха.

Сегодня до меня дошли довольно странные слухи. В ночь на 11 июля один из местных детей ушел из дома и был найден спящим в кустах возле церкви; ребенок был очень бледен и выглядел изможденным. На его горле заметили две маленькие дырочки, которые постепенно исчезли.

Что это означает? Я храню молчание, поскольку вампира больше нет, и людям ничто не угрожает. Вампиром становится лишь тот, кто умирает в объятиях вампира. Или нет?

Эдгар Аллан По

Эдгар Аллан По   (1809–1849) родился в Бостоне и остался сиротой в двухлетнем возрасте, когда его родители умерли от туберкулеза. Мальчика приняла на воспитание семья богатого коммерсанта Джона Аллана; хотя это не было официальным усыновлением, Эдгар спустя время взял фамилию опекуна в качестве своего второго имени. В 1815–1820 годах он учился в школе в Сток‑Ньюингтоне, предместье Лондона, где получил классическое образование. После возвращения в США он опубликовал свою первую книгу – сборник «„Тамерлан“ и другие стихотворения» (1827); как и два других поэтических сборника По, это издание оказалось убыточным.

Получив в 1833 году премию за рассказ «Рукопись, найденная в бутылке», По начал сотрудничать в качестве редактора и критика с различными журналами, и, несмотря на значительный рост тиражей, его пьянство, резкость суждений и надменность приводили издателей в ярость, заставляя По снова и снова менять работу. Он женился на своей 14‑летней кузине Виргинии и многие годы жил с нею и ее матерью в унизительной бедности, которая, несомненно, способствовала безвременной смерти его жены в возрасте 24 лет. Испытавший сильное влияние английских поэтов‑романтиков и не имевший себе равных среди своих современников, самый блестящий литературный критик того времени, мастер «страшных» рассказов, поэт, чьи произведения хорошо известны и любимы и в наши дни, создатель детективного жанра, По умер, так и не сумев выбиться из нищеты.

Рассказ «Лигейя» был впервые опубликован в сентябре 1838 года в журнале «Американский музей науки, литературы и изящных искусств», а спустя два года перепечатан в авторском сборнике «Гротески и арабески» (Филадельфия: Ли и Бланчард, 1840). В сентябре 1845 года в «Бродвей джорнал» появился значительно переработанный вариант «Лигейи», который и лег в основу последующих публикаций.

Лигейя

И в этом – воля, не ведающая смерти. Кто постигнет тайны воли во всей мощи ее? Ибо Бог – не что, как воля величайшая, проникающая все сущее самой природой своего предназначения. Ни ангелам, ни смерти не предает себя всецело человек, кроме как через бессилие слабой воли своей.

Джозеф Гленвилл[21]

И ради спасения души я не в силах был бы вспомнить, как, когда и даже где впервые увидел я леди Лигейю. С тех пор прошло много долгих лет, а память моя ослабела от страданий. Но быть может, я не могу ныне припомнить все это потому, что характер моей возлюбленной, ее редкая ученость, необычная, но исполненная безмятежности красота и завораживающая и покоряющая выразительность ее негромкой музыкальной речи проникали в мое сердце лишь постепенно и совсем незаметно. И все же представляется мне, что я познакомился с ней и чаще всего видел ее в некоем большом, старинном, ветшающем городе вблизи Рейна. Ее семья… о, конечно, она мне о ней говорила… И несомненно, что род ее восходит к глубокой древности. Лигейя! Лигейя! Предаваясь занятиям, которые более всего способны притуплять впечатления от внешнего мира, лишь этим сладостным словом – Лигейя! – воскрешаю я перед своим внутренним взором образ той, кого уже нет. И сейчас, пока я пишу, мне внезапно вспомнилось, что я никогда не знал родового имени той, что была моим другом и невестой, той, что стала участницей моих занятий и в конце концов – возлюбленной моею супругой. Почему я о нем не спрашивал? Был ли тому причиной шутливый запрет моей Лигейи? Или так испытывалась сила моей нежности? Или то был мой собственный каприз – исступленно романтическое жертвоприношение на алтарь самого страстного обожания? Даже сам этот факт припоминается мне лишь смутно, так удивительно ли, если из моей памяти изгладились все обстоятельства, его породившие и ему сопутствовавшие? И поистине, если дух, именуемый Романтической Страстью, если бледная Аштофет [22] идолопоклонников‑египтян и правда, как гласят их предания, витает на туманных крыльях над роковыми свадьбами, то, бесспорно, она председательствовала и на моем брачном пиру.

Но одно дорогое сердцу воспоминание память моя хранит незыблемо. Это облик Лигейи. Она была высокой и тонкой, а в последние свои дни на земле – даже исхудалой. Тщетно старался бы я описать величие и спокойную непринужденность ее осанки или непостижимую легкость и грациозность ее походки. Она приходила и уходила подобно тени. Я замечал ее присутствие в моем уединенном кабинете, только услышав милую музыку ее тихого прелестного голоса, только ощутив на своем плече прикосновение ее беломраморной руки. Ни одна дева не могла сравниться с ней красотой лица. Это было сияние опиумных грез – эфирное, возвышающее дух видение, даже более фантасмагорически божественное, чем фантазии, которые реяли над дремлющими душами дочерей Делоса. [23] И тем не менее в ее чертах не было той строгой правильности, которую нас ложно учат почитать в классических произведениях языческих ваятелей. «Всякая утонченная красота, – утверждает Бэкон, лорд Веруламский, говоря о формах и родах красоты, – всегда имеет в своих пропорциях какую‑то странность». [24] И все же хотя я видел, что черты Лигейи лишены классической правильности, хотя я замечал, что ее прелесть поистине «утонченна», и чувствовал, что она исполнена «странности», тем не менее тщетны были мои усилия уловить, в чем заключалась эта неправильность, и понять, что порождает во мне ощущение «странного». Я разглядывал абрис высокого бледного лба – он был безупречен (о, как холодно это слово в применении к величию столь божественному!), разглядывал его кожу, соперничающую оттенком с драгоценнейшей слоновой костью, его строгую и спокойную соразмерность, легкие выпуклости на висках и, наконец, вороново‑черные, блестящие, пышные, завитые самой природой кудри, которые позволяли постигнуть всю силу гомеровского эпитета «гиацинтовые»! Я смотрел на тонко очерченный нос – такое совершенство я видел только на изящных монетах древней Иудеи. Та же нежащая взгляд роскошная безупречность, тот же чуть заметный намек на орлиный изгиб, те же гармонично вырезанные ноздри, свидетельствующие о свободном духе. Я взирал на сладостный рот. Он поистине был торжествующим средоточием всего небесного – великолепный изгиб короткой верхней губы, тихая истома нижней, игра ямочек, выразительность красок и зубы, отражавшие с блеском почти пугающим каждый луч священного света, когда они открывались ему в безмятежной и ясной, но также и самой ликующе‑ослепительной из улыбок. Я изучал лепку ее подбородка и находил в нем мягкую ширину, нежность и величие, полноту и одухотворенность греков – те контуры, которые бог Аполлон лишь во сне показал Клеомену, [25] сыну афинянина. И тогда я обращал взор на огромные глаза Лигейи.

Для глаз мы не находим образцов в античной древности. И может быть, именно в глазах моей возлюбленной заключался секрет, о котором говорил лорд Веруламский. Они, мнится мне, несравненно превосходили величиной обычные человеческие глаза. Они были больше даже самых больших газельих глаз женщин племени, обитающего в долине Нурджахад. [26] И все же только по временам, только в минуты глубочайшего душевного волнения эта особенность Лигейи переставала быть лишь чуть заметной. И в такие мгновенья ее красота (быть может, повинно в этом было одно мое разгоряченное воображение) представлялась красотой существа небесного или не землей рожденного – красотой сказочной гурии турок. Цвет ее очей был блистающе‑черным, их осеняли эбеновые ресницы необычной длины. Брови, изогнутые чуть‑чуть неправильно, были того же оттенка. Однако «странность», которую я замечал в этих глазах, заключалась не в их величине, и не в цвете, и не в блеске – ее следовало искать в их выражении. Ах, это слово, лишенное смысла! За обширность его пустого звучания мы прячем свою неосведомленность во всем, что касается области духа. Выражение глаз Лигейи! Сколько долгих часов я размышлял о нем! Целую ночь накануне Иванова дня я тщетно искал разгадки его смысла! Чем было то нечто, более глубокое, нежели колодец Демокрита, [27] которое таилось в зрачках моей возлюбленной? Что там скрывалось? Меня томило страстное желание узнать это. О, глаза Лигейи! Эти огромные, эти сияющие, эти божественные очи! Они превратились для меня в звезды‑близнецы, рожденные Ледой, [28] и я стал преданнейшим из их астрологов.

Среди многих непонятных аномалий науки о человеческом разуме нет другой столь жгуче волнующей, чем факт, насколько мне известно, не привлекший внимания ни одной школы и заключающийся в том, что, пытаясь воскресить в памяти нечто давно забытое, мы часто словно бы уже готовы вот‑вот вспомнить, но в конце концов так ничего и не вспоминаем. И точно так же, вглядываясь в глаза Лигейи, я постоянно чувствовал, что сейчас постигну смысл их выражения, чувствовал, что уже постигаю его, – и не мог постигнуть, и он вновь ускользал от меня. И (странная, о, самая странная из тайн!) в самых обычных предметах вселенной я обнаруживал круг подобий этому выражению. Этим я хочу сказать, что с той поры, как красота Лигейи проникла в мой дух и воцарилась там, словно в святилище, многие сущности материального мира начали будить во мне то же чувство, которое постоянно дарили мне и внутри и вокруг меня ее огромные сияющие очи. И все же мне не было дано определить это чувство, или проанализировать его, или хотя бы спокойно обозреть. Я распознавал его, повторяю, когда рассматривал быстро растущую лозу или созерцал ночную бабочку, мотылька, куколку, струи стремительного ручья. Я ощущал его в океане и в падении метеора. Я ощущал его во взорах людей, достигших необычного возраста. И были две‑три звезды (особенно одна – звезда шестой величины, двойная и переменная, та, что соседствует с самой большой звездой Лиры [29]), которые, когда я глядел на них в телескоп, рождали во мне то же чувство. Его несли в себе некоторые звуки струнных инструментов и нередко – строки книг. Среди бесчисленных других примеров мне ясно вспоминается абзац в трактате Джозефа Гленвилла, неизменно (быть может, лишь своей причудливостью – как знать?) пробуждавший во мне это чувство: «И в этом – воля, не ведающая смерти. Кто постигнет тайны воли во всей мощи ее? Ибо Бог – не что, как воля величайшая, проникающая все сущее самой природой своего предназначения. Ни ангелам, ни смерти не предает себя всецело человек, кроме как через бессилие слабой воли своей».

Долгие годы и запоздалые размышления помогли мне даже обнаружить отдаленную связь между этими строками в труде английского моралиста и некоторыми чертами характера Лигейи. Напряженность ее мысли, поступков и речи, возможно, была следствием или, во всяком случае, свидетельством той колоссальной силы воли, которая за весь долгий срок нашей близости не выдала себя никакими другими, более непосредственными признаками. Из всех женщин, известных мне в мире, она – внешне спокойная, неизменно безмятежная Лигейя – с наибольшим исступлением отдавалась в жертву диким коршунам беспощадной страсти. И эту страсть у меня не было никаких средств измерить и постичь, кроме чудодейственного расширения ее глаз, которые и восхищали и страшили меня, кроме почти колдовской мелодичности, модулированности, четкости и безмятежности ее тихого голоса, кроме яростной силы (вдвойне поражающей из‑за контраста с ее манерой говорить) тех неистовых слов, которые она так часто произносила.

Я упомянул про ученость Лигейи – поистине гигантскую, какой мне не доводилось встречать у других женщин. В древних языках она была на редкость осведомлена, и все наречия современной Европы – во всяком случае, известные мне самому – она тоже знала безупречно. Да и довелось ли мне хотя бы единый раз обнаружить, чтобы Лигейя чего‑то не знала – пусть даже речь шла о самых прославленных (возможно, лишь из‑за своей запутанности) темах, на которых покоится хваленая эрудиция Академии? И каким странным путем, с каким жгучим волнением только теперь я распознал эту черту характера моей жены! Я сказал, что такой учености я не встречал у других женщин, но где найдется мужчина, который бы усп