Психология безличности

Лекция была прочитана 31 декабря 1979 года в Аудитории Гаутамы Будды, Пуна, Индия


Первый вопрос:

Возлюбленный Мастер,

Гурджиев говорил, что ради достижения реального чело­век должен сначала отказаться от ложного. Правда ли это и здесь?

Питер Марки,

Это правда везде. Это правда всегда. Истина универсальна: время не важно, место не важно. Это одна из самых фундамен­тальных истин духовного роста: с ложным нужно расстаться, потому что ложное стоит на пути. Ты остаешься в дурмане ложного, и поиск истины никогда не начнется. Ты считаешь ложное истинным. Зачем тогда прилагать усилия, чтобы осоз­нать истинное?

Если ты считаешь темноту светом, зачем искать света? Если ты думаешь, что нет ничего, кроме этой жизни, не будет и вопроса о том, чтобы исследовать и искать другую жизнь. Если время - твоя реальность, тогда вечность никогда не станет твоим поиском.

Ложная воля означает эго, истинная воля означает отсутс­твие эго. Ложная воля твоя; истинная воля - воля Вселенной. Ложная воля просто означает, что ты считаешь себя отделенным от целого; истинная воля означает, что ты растворяешь эту иллюзию отделенности и становишься тем, что ты есть на самом деле, - частью космической гармонии, полностью единой с целым. Тогда у тебя нет никакого отдельного предназначения, у тебя нет никакой частной цели. Тогда, куда бы ни шло целое, ты, как волна в океане, идешь туда же.

И прежде чем может быть познано целое, ложное должно прекратиться, потому что ложное заслоняет тебе глаза. Ты цепляешься за ложное, цепляешься за игрушку. И пока ты не увидишь суть - что игрушка есть игрушка и за нее не стоит цепляться... В самом этом видении игрушка сама собой выскаль­зывает у тебя из рук, потому что ты больше не цепляешься за нее. Увидеть ложное как ложное - вот начало истины. Но это видение тяжко.

Многие жизни мы жили в ложном и верили в ложное. Мы выращивали, питали ложное. Все наши надежды, все наши мечты укоренены в ложном. Вся наша жизнь - это капиталов­ложение в ложное; поэтому мы боимся даже смотреть, мы боимся наблюдать, замечать.

Помни, самый пугающий опыт для человеческого существа - наблюдать, осознавать; поэтому медитировать трудно. Труд­ность не исходит извне; снаружи тебя ничто не беспокоит. Настоящая трудность у тебя внутри. На самом деле ты не хочешь медитировать. Ты пытаешься сидеть на двух стульях. Ты слушаешь будд, которые говорят о красотах, благословении и блаженстве медитации, и в тебе просыпается жадность. Потом ты смотришь на свои капиталовложения и пугаешься; затем ты пытаешься медитировать. В то же время ты на самом деле не хочешь медитировать, потому что медитация означает, что тебе придется увидеть вещи как есть - ложное как ложное, истинное как истинное, - а это в одно мгновение разобьет вдребезги все твои усилия многих жизней.

Чтобы медитировать, нужна великая храбрость, мужество отбросить все свои капиталовложения. Нужен великий разум. Фактически, это истинный разум: увидеть, что, что бы ты ни делал, как бы ты ни пытался претворить ложное в реальность, сделать так, чтобы оно оправдалось, эти попытки обречены на поражение. Увидеть это, что все усилия это бег на месте - вот разум. Он не имеет ничего общего с интеллектуальностью; это очень просто.

Смотри, наблюдай, не бойся и не пытайся чего-то не замечать. Не продолжай играть с собой в игры, обманывать себя. Не оставайся сидящим на двух стульях, когда одна рука создает, а другая разрушает.

Люди делают именно это: половина их существа хочет, чтобы все продолжалось как прежде, - глупая половина, рациональная половина, арифметика их умов. А другая полови­на, разумная половина, интуитивная половина - сердце - хочет начать заново, потому что ты столько раз убеждался, что старое не приносит успеха. И все же ты продолжаешь двигаться в прежней колее. Пришло время, нужное время выбраться из этой колеи и родиться заново.

То, что говорил Гурджиев, говорилось и всеми великими мастерами мира. «Проснись», - говорит Будда. Это одно и то же в разных словах. «Наблюдай», - говорит Иисус. Будь так наблюдателен, как слуги, которым хозяин, уходя, велел быть начеку, чтобы он не застал их спящими, - а он может вернуться в любой момент. Они должны быть бдительными, все время начеку. Иисус говорит: Будь бдителен.

Первый опыт бдительности: ты видишь, что твоя личность ложна. Гурджиев называет это ложной волей. А в тебе есть нечто другое, нечто безличное, и это и есть истинная воля. То, как ты выглядишь снаружи, ложно; истинно то, что ты пережи­ваешь во внутреннем центре. Ты - смесь произвольного и существенного, случайного и свойственного. Ты - точка пере­сечения времени и вечности, перекресток, где встречаются материя и сознание, где встречаются тело и душа, где реальное и нереальное могут пожать друг другу руки. Ты прямо на перекрестке. Ты должен быть очень бдительным, чтобы не выбрать ложное - потому что ложное очень привлекательно. Ложное пропагандирует себя всеми возможными путями; ложное пытается тебя убедить всеми возможными аргументами.

Истина всегда хранит молчание. Пока ты не готов ее принять, она даже не постучится к тебе в двери. Ложное боится, что, если оно не поднимет густого дыма, тебе станет видна его ложность. Поэтому остерегайся рационализации ложного, его пропаганды, аргументации, доказательств. И помни молчание истины - полное молчание, абсолютное молчание. Истина никогда не станет тебя убеждать; она будет ждать - она может ждать вечность. Но ложное не может ждать, оно преходяще, оно не может быть терпеливым. Оно должно тебя убедить, оно должно тебя соблазнить как можно скорее. Ложное обладает большой гипнотической силой. Пути истинного и ложного, прямо противоположны.

Истина достигается в пробуждении, ложное достигается в глубоком сне. Ложное подобно транквилизатору: утешительное, убаюкивающее, уютное, безопасное, надежное. Оно дает все гарантии и защищает тебя со всех сторон. Оно постоянно говорит: «Будь со мной, и я буду тебя защищать. Я твой охранник, твой проводник, твой друг, твой философ». Истина никогда ни на что не претендует.

Пока ты полностью не пресытишься ложным и его претен­зиями - которые беспочвенны... Оно много говорит, но никогда не дает обещанного. Пока ты совершенно не разочаруешься, пока ты не пресытишься, пока тебе не надоест, ты не посмот­ришь на молчаливую истину; ты не станешь слушать тихий, мягкий голос изнутри. А этот голос - голос Бога. Он универ­сален; он не имеет к тебе никакого отношения.

Истинное - не твое. Это целое, говорящее твоими устами, действующее твоими руками. Ложное дает тебе идею великого эго - «Я кто-то особенный», - а истинное отнимает все это. Оно делает тебя ничем, никем. Лишь когда ты никто, целое может действовать беспрепятственно.

Да, Питер Марки, Гурджиев прав. А то, что истинно у Гурджиева, истинно и здесь - истинно навсегда. Где бы ни был мастер, с ложным нужно расстаться.

В этом фактическое значение саньясы. Это средство отка­заться от ложного. Саньяса означает, что ты отдаешь свое эго. Ты говоришь Мастеру: «Теперь я не буду действовать как отдельная от тебя сущность».

А Мастер - это тот, кто уже лишился собственной воли, кто больше не существует как личность, кто стал лишь присут­ствием, окном в Бога. Сдаваясь этому окну, ты сдаешься небу за пределами окна. Окно лишь открывает доступ к небу.

Запад еще не разработал технику отношений мастера и ученика. Немногие редкие индивидуальности пытались, но по­терпели поражение. Сократ попытался в Афинах, но потерпел поражение; его не слушали. Иисус попытался снова; он потер­пел поражение. Запад остался озабоченным ложным, полностью сосредоточенным на ложном. Он верит в личность. Восток верит в безличность.

Западная психология говорит: Сделай сильнее личность. Это психология ложного - укорененная в ложном, поддержи­вающая ложное. Восток говорит: Пусть личность растает, ис­чезнет, испарится. Это психология безличности. Это совершен­но иная точка зрения.

Гурджиев снова попытался принести Восток на Запад. Он тоже потерпел поражение. Это очень трудно; этому противос­тоят века гипноза и обусловленности общества. Даже его собственный ученик, П. Д. Успенский, не смог его понять, понял его неправильно. Он предал его точно так же, как Иуда предал Иисуса.

Знаете ли вы? - Иуда был самым культурным и образо­ванным среди учеников Иисуса; поэтому у него было самое отшлифованное эго. Он был интеллектуалом. Остальные его последователи были простые люди: рыбак, плотник, сборщик податей, игрок, пьяница, проститутка - простые люди. Единс­твенным непростым человеком был Иуда; он был сложным. Он мог бы быть профессором Оксфорда, Кембриджа или Гарварда и прекрасно справился бы с этим - он был хорошим спорщи­ком. Есть несколько моментов, когда он спорит даже с Иисусом. И если бы ты слышал его спор с Иисусом, ты согласился бы с Иудой, не с Иисусом.

Однажды Иисус был в доме Марии и Марты, и Мария принесла дорогое масло и омыла ему ноги. Иуда тотчас же поднимает вопрос; он говорит: «Глупо без нужды тратить столько денег!» Он приводит хорошие доводы - социалистичес­кие доводы. Он говорит: «Все эти деньги можно было бы отдать бедным. Там на улице много нищих. Эти деньги могли бы прокормить этих нищих на много дней. Это такое редкое ароматическое масло! Зачем тратить его понапрасну? Ноги можно помыть водой - в этом нет необходимости!» А она полностью вылила большую бутыль масла!

С кем ты согласишься? И знаешь, что сказал Иисус? Иисус сказал: «Нищие будут всегда. Я здесь ненадолго».

Это кажется не слишком привлекательным доводом! Иисус говорит: «Не беспокой ее. Не беспокой ее любовь, веру, доверие. Все в полном порядке. Это исходит из глубокой любви ко мне. Пусть она это делает. А нищие будут всегда. Даже если отдать им эти деньги, это мало что изменит. Может быть, несколько дней у них будет еда, но потом снова...»

С кем ты согласишься? Девяносто девять процентов веро­ятности, что ты согласишься с Иудой - после Карла Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, Мао; после всей этой коммунисти­ческой и социалистической пропаганды по всему миру кто не согласится с Иудой? Он кажется предвестником коммунистичес­кой философии. И ответ Иисуса кажется не слишком привле­кательным, убедительным. Кажется, он уклоняется от вопроса. Но Иуда предал Иисуса по той простой причине, что он был слишком погружен в интеллект, был слишком эгоистичным, слишком гордым.

То же самое произошло между Гурджиевым и Успенским. Успенский был самым сильным учеником Гурджиева. Фактичес­ки, именно Успенский принес Гурджиеву мировую известность. Именно книги Успенского сделали имя Гурджиева широко известным во всем мире. Но почему он предал его? В последние годы своей жизни он стал очень враждебным к своему мастеру. Одно упоминание имени Гурджиева было для Успенского оскор­блением; он не терпел даже упоминания имени Гурджиева. Все было совершенно отброшено - даже в книгах, которые он написал, он не связывал себя с Гурджиевым. Он стал называть его не Гурджиевым, а Г.; он не писал имя полностью. Он просто упоминал: «Г. сказал...» - просто А, Б, В. И тогда - он был достаточно хитер, - когда кто-то говорил: «Ты сам упомянул Г.», он отвечал: «Это было в те времена, когда Гурджиев был прав. Позднее Гурджиев сошел с ума. Я против Гурджиева последних лет».

Почему он пошел против него? Гурджиев пытался пол­ностью разрушить его эго, а этого он принять не мог. Он был в Лондоне, Гурджиев был в России, в Тбилиси, и Гурджиев написал ему: «Приезжайте немедленно. Продайте все. Не трать­те ни мгновения. Берите все деньги и приезжайте».

Это было во время Первой мировой войны; путешествовать было очень трудно и опасно, и Успенскому было особенно опасно ехать в Россию, потому что к власти пришли большеви­ки, коммунисты, и вся Россия была в хаосе. Не было никакого порядка, никакого правительства.

И все же Мастер попросил, и он продал все, что у него было, продал свой дом, взял все деньги и поехал обратно в Россию, прекрасно зная, что подвергает себя опасности. Путе­шествие было долгим; на него ушло три месяца, и иногда он ехал поездом, иногда верхом, а иногда ему мешали, и за ним гналась полиция. Но как-то он добрался туда - Мастер попросил его приехать, и он приехал. Он надеялся, что, поскольку он принес такую великую жертву, Мастер будет долго хлопать его по плечу.

И знаете, что сделал Гурджиев? В тот же момент, когда прибыл Успенский, он сказал: «Оставьте деньги и уезжайте! Оставьте деньги здесь и тут же поезжайте обратно в Лондон!»

Это было слишком. Это настроило Успенского против него. Он подумал, что Гурджиев сошел с ума. Гурджиев не сошел с ума. Если бы Успенский сделал и это, несмотря на то, что это было очень нелогично... Но Успенский был математиком, логи­ком, великим интеллектуалом этого века, одним из самых глубоких математиков. Он не мог поверить во всю эту чепуху. Он вернулся обратно, но настроенный против Гурджиева, он скис - он стал говорить, что Гурджиев сошел с ума.

Это было его рационализацией, попыткой не видеть истину:

Гурджиев пытался полностью разрушить его эго. Это был последний удар по голове. Если бы он перенес его, он стал бы просветленным. Он упустил суть - он оступился на последней ступеньке лестницы и упал. Иногда так бывает: ты можешь оступиться в самый последний момент.

Всю оставшуюся жизнь Успенский спорил с Гурджиевым; он запрещал упоминать его имя. Все, чему он учил, всему этому он научился у Гурджиева, но тщательно скрывал это. Он не позволял своим ученикам читать книги Гурджиева. Он не позволял своим ученикам видеться с Гурджиевым. Ученики Успенского смогли прийти к Гурджиеву лишь после смерти Успенского; и тогда они изумились тому, сколького они были лишены. Успенский был лишь профессором, не более того. Гурджиев был просветленным человеком.

Но проблема всегда в том, как отбросить эго. На Западе Гурджиев многих заставил чувствовать себя задетыми, по той простой причине, что на Западе нет традиции, нет школы, нет контекста для психологии безличности.

Именно поэтому я решил жить на Востоке. Даже западные люди должны приезжать ко мне сюда, потому что лишь в пространстве Востока, возможно отбросить эго. Помогает вся атмосфера; не нужно больших усилий.

А когда будет основана новая коммуна, это станет очень простым явлением, детской игрой - отбросить эго. Когда ты видишь десять тысяч саньясинов, живущих без эго, без головы, с головой ты будешь выглядеть глупо. Ты тоже поспешишь остаться без головы, бегать без головы и делать всевозможные вещи, которые раньше были невозможны - из-за головы.

Гурджиев прав: сначала должно быть отброшено ложное. Чтобы существовало реальное, должно прекратиться ложное.

Второй вопрос:

Возлюбленный Мастер,

Пожалуйста, никогда не говори ничего плохого об ин­дийском уме, потому что это приводит меня в такой гнев, что я начинаю думать о том, как мне Тебя убить.

Дэва Кумар,

Люди, которые думают об убийстве, никогда не убивают. Ты можешь продолжать думать; мыслители никогда ничего не делают. И почему тебя так беспокоит то, что я говорю об индийском уме?

Я против всех видов ума - индийского, немецкого, анг­лийского, американского, - и я осуждаю все виды ума, потому что ум есть ум. Между умами нет большой разницы - разнятся лишь образцы, идеи, но основная структура остается прежней.

Ум означает, что ты бессознателен, и ты можешь быть бессознательным на индийский, китайский или японский лад; какое это имеет значение? И если ты не можешь слышать слов в осуждение твоего ума, не нужно сюда приходить; это непра­вильное место для тебя.

Я здесь не для того, чтобы подпирать ваши эго; я здесь для того, чтобы разрушить их. Я должен говорить об этом. Вся моя работа состоит в разрушении. Сначала нужно великое разруше­ние, и лишь тогда твоя энергия освободится для какой-то творческой работы.

А что такое на самом деле индийский ум? То, что ты родился в Индии и был воспитан определенным образом, - это просто случайность. Кто-то другой родился в Японии и воспитан по-другому, но и то и другое - обусловленность. А функция мастера в том, чтобы разобусловить тебя.

Я могу понять твой гнев, но этот гнев тебе не поможет. Помочь может только понимание. Попытайся понять. Гнев будет все больше затуманивать твое существо; он лишит тебя способ­ности видеть истину.

Как-то раз одна собака сидела у железной дороги, и мимо проехал курьерский поезд и отрезал ей кончик хвоста.

Желая отомстить, она терпеливо дождалась, пока он снова проедет мимо, и, когда он приблизился, попыта­лась его укусить. Колеса поезда переехали шею бедной собаке и отрезали ей голову.

Мораль этой небольшой истории проста: никогда не теряй головы из-за кончика хвоста.

Дэва Кумар, это только начало; тебе отрезали лишь кончик хвоста. Если ты останешься здесь достаточно долго, то потеря­ешь весь хвост, затем голову... и только тогда впервые ты будешь рожден заново: рожден заново как сознание - не индийское, не французское, не итальянское.

Но ты не замечал? Я осуждаю итальянский ум, я осуждаю немецкий ум, я осуждаю еврейский ум, и никто против этого не протестует. Но если я осуждаю индийский ум, обязательно находится кто-то и начинает протестовать. Индийцы стали очень чувствительными; глубоко внутри они чувствуют некую неполноценность, которую на поверхности выдают за превос­ходство. В особенности в том, что касается религии и духовнос­ти, они чувствуют себя духовными наставниками мира, они считают, что Бог выбрал их своими посланцами, что они являют собой исток всех религий, что они святее всех святых в мире, их страна священна, а все остальные страны злы; они святые, праведные люди, а все остальные грешники, они идеалисты, а все остальные материалисты.

И из-за того, что твои глупые так называемые Махатмы продолжают внушать тебе эти ложные идеи, когда ты слышишь что-нибудь об индийской глупости, это приводит тебя в ярость. Ты не можешь этого впитать, ты не можешь оставаться к этому открытым, потому что все твои Махатмы подпирают твое эго. Именно поэтому индийские массы против меня - по той простой причине, что я не могу подпереть их эго. Я не могу сказать: «Вы великие духовные люди» - а именно это они хотят услышать. Они не хотят слышать ничего другого. У них нет науки, у них нет технологии, у них нет денег, они бедны; у них нет еды, они голодают. Единственное, что может дать им немного надежды, немного удовлетворения, - это духовность.

Поэтому, когда я говорю: «У вас нет даже этого», это очень больно. Тогда не остается ничего.

Помни: духовность была у Будды, у Кришны, у Махавиры, у Нанака, но это не значит, что она есть у всех индийцев. Она была у Сократа, она была у Пифагора, она была у Гераклита, она была у Плотина; это не значит, что она есть у всех греков. Она была у Лао-цзы, она была у Чжуан-цзы, она была у Ли-цзы; это не значит, что она есть у всех китайцев. Эти редкие люди случались повсюду; в тебе нет ничего особенного.

Поэтому перестань этим хвастаться. Это хвастовство дела­ет тебя слепым к реальной ситуации; оно стало твоим глубоким опьянением. Оно удерживает тебя в бессознательном состоянии.

Один парень зашел к мистеру Вандеруотеру на Парк-авеню и сказал:

- Мистер Вандеруотер, был ли у вас вчера мой друг Билл, явившийся на вечеринку без приглашения?

- Да, был.

- О, это проклятое спиртное! Что только человек не сделает, когда он пьян. Я хотел бы задать вам другой вопрос, мистер Вандеруотер. Не начал ли он бить неко­торых из ваших гостей и стал ли, в конце концов, выбра­сывать ваши зарисовки в окно?

- Да, он делал это.

- Мне так жаль. Еще один вопрос: а я был там?

Эго очень опьяняет, помни это. Оно алкогольнее самого спирта. Оно благочестиво: когда оно притворяется святым, оно очень благочестиво, а благочестивый яд - это чистейший яд. Избегай его. Вернись на землю. Будь проще и увидь реальность как есть.

Двое пьяных проходили мимо двери апартаментов для молодоженов отеля «Ритц» и на мгновение остановились, чтобы послушать. Внутри жених говорил невес­те:

- Дорогая, ты так обворожительна и очаровательна. Твоя сказочная красота стоит того, чтобы ее запечатле­ли для потомков величайшие художники мира.

Двое пьяных облокотились на дверь, она хлопнула, и муж закричал:

- Кто это, черт возьми?

- Рубенс и Рембрандт, - ответили они хором.

Дэва Кумар, спустись на землю! Если ты меня убьешь, это не поможет. Если тебе этого хочется, можешь это сделать; я полностью согласен. Но это тебе не поможет.

Что действительно поможет, так это если ты убьешь свое эго. Вложи всю свою энергию в то, чтобы убить эго. Я не заинтересован в том, чтобы кого-то обижать, - я ничего не имею против кого-либо. Если иногда я и бью вас по головам, то лишь из любви и сострадания.

Третий вопрос:

Возлюбленный Мастер,

Если слушать дискурс с полным и безоговорочным приня­тием, является ли это формой бессознательности?

Ра,

Если ты бессознателен, ты не можешь ничего сделать полностью. Бессознательному уму никогда не удается быть в чем-то полностью, целиком, тотально. Определенно одно: если у тебя получается быть в чем-то целиком, полностью, тотально, ты не бессознателен. Ты можешь быть каким угодно, но только не бессознательным.

Ты спрашиваешь меня: «Если слушать дискурс с полным и безоговорочным принятием, является ли это формой бессозна­тельности?»

Нет, это не может быть бессознательностью, потому что совершение сознательного усилия - это обязательное условие для того, чтобы быть абсолютно, тотально принимающим. Тебе придется приложить намеренное усилие; тебе придется быть в этом очень сознательным.

Бессознательный ум всегда фрагментарен; он множествен, он не один. Он не может быть одним; это толпа, это гул голосов у тебя внутри. Когда ты бессознателен, ты - много людей; ты не единая индивидуальность. Ты не интегрирован. Любое усилие в тотальности интегрирует тебя. Это только средство - слу­шать тотально.

Но кто тебе сказал, что я предлагаю тебе это принимать? Чтобы слушать, нужна тотальность, но я не советовал тебе принимать все. Если ты принимаешь, ты не будешь тотальным, потому что приятие значит, что ты уже выбираешь, а выбор всегда частичен: что-то выбрано, а что-то нет.

Приятие означает, что ты многие вещи отвергаешь: отвер­гаешь собственные идеи, отвергаешь то, что противоречит мне. Если я говорю что-то одно и ты это принимаешь, это значит, что ты отвергаешь противоположное. Это постоянный выбор.

Я не прошу тебя принимать все, что я говорю; я только прошу слушать тотально. Что это значит? Это совершенно другое явление, не приятие, не отвержение - просто осознан­ность. Когда ты слушаешь пение птиц, ты принимаешь или отвергаешь? Ты согласен или не согласен? Ты просто слушаешь. Звуки водопада... что ты делаешь? Просто слушаешь. Ветер в кронах сосен... нужно ли соглашаться или не соглашаться? Ничего не нужно; ты просто слушаешь. Музыка ветра в ветвях на солнце... ты просто видишь, слушаешь. Ты просто зеркало. Зеркало не соглашается и не спорит; оно только отражает.

И это требуется от ученика - не приятие, помни. Я не создаю никакого кредо, я не даю никаких догм. Я не хочу, чтобы вы были верующими, я не хочу, чтобы вы были неверующими. Но какой смысл привносить в это верование или неверие? Просто слушай меня молчаливо, полностью, чтобы ничего не упустить, вот и все.

И красота истины в том, что, если ты слушаешь молчаливо, тотально, она проникает в самый центр твоего существа. Этой тотальности достаточно, чтобы выбросить любого рода неправ­ду. В тотальное состояние сознательности, в тотальное молча­ние не может проникнуть неистинное; может проникнуть лишь истина.

Поэтому я не заинтересован в том, чтобы ты соглашался со мной; я заинтересован только в том, чтобы ты был открыт. И я не предлагаю тебе принимать безоговорочно, как не предлагаю и выискивать оговорки. Обе эти деятельности бесполезны, пока ты слушаешь. Если ты слушаешь с тысячей и одним вопросом в уме, как ты можешь вообще слушать? Эти вопросы поднимут такой шум и гам; они не впустят больше ничего. А если ты слушаешь без вопросов в уме, это значит, что ты легковерен, что ты просто неразумен. Поэтому нет необходимости ни в вопросах, ни в безоговорочном принятии.

Все, что нужно, все, что требуется от ученика, - это тотальное молчание; просто будьте здесь в глубокой сопричас­тности, в единении, и понемногу ваше дыхание сонастроится с моим дыханием, ваши сердца попадут в ритм с моим сердцем, мы утратим свою отделенность, и эти три тысячи человек станут почти одним существом, настолько сонастроенным, в таком глубоком созвучии друг с другом, что не смогут чувствовать себя отдельными. Происходит великое таяние, сплавление. Это мгновения истины, мгновения великой радости, мгновения меди­тации.

От ученика требуется слушать медитативно, потому что в эти медитативные мгновения открываются окна в Божественное, открываются двери - о существовании которых ты никогда не подозревал, которые ты всегда считал стенами. Внезапно двери открываются. Мост, который ты никогда не считал возможным, внезапно появляется там, где ты и не подозревал. Это очень таинственное явление.

Поэтому те, кто здесь в качестве посторонних, получат самое поверхностное: мои слова. Они не смогут соучаствовать в моем сердце. Они не смогут пить от моего существа. Они не смогут быть частью моего танца, моей песни.

Четвертый вопрос:

Возлюбленный Мастер, непогрешим ли Ты?

Нитьям,

Я не Папа в Ватикане - я не непогрешим. Я наслаждаюсь своей погрешимостью. Будда не был непогрешимым, Иисус не был непогрешимым. Лишь эти глупые папы начали претендовать на непогрешимость, потому что они хотят главенствовать, они хотят эксплуатировать людей. У меня нет желания никем командовать, у меня нет желания никого эксплуатировать.

Погрешимость естественна; непогрешимость неестествен­на. Даже Бог совершил столько ошибок! Первой его ошибкой было создать эту вселенную; это было началом всей этой свалки. Но он это сделал и продолжает делать; он не остано­вился. Он создал Дьявола; если кто-то и в ответе за существо­вание Дьявола, то это Бог - он его создал. Он создал в вас всевозможные грехи, всевозможные инстинкты. Если кто-то и в ответе за это, если кто-то и должен быть наказан, то это Бог.

Когда ты встретишь Бога, ты можешь просто переложить на него весь этот груз. Ты можешь просто сказать: «Зачем Ты создал меня таким? Ты должен был создать меня святым, а создал грешником. Если Ты - творец, это на твоей совести». Если в картине что-то не так, за это отвечает художник. Если что-то не так в музыке, за это отвечает музыкант, не музыкаль­ные инструменты. Если что-то идет не так в поэзии, за это отвечает поэт.

Бог совсем не непогрешим, и в этом его красота; иначе Бог был бы слишком нечеловеческой концепцией. Он очень челове­чен, и у нас на Востоке представление о Боге еще более человечно - наш Бог гораздо человечнее христианского Бога. Еврейский Бог гораздо человечнее христианского Бога - ев­рейский Бог злится. Христианский Бог всегда любящий, слад­кий, приторный. Еврейский Бог может быть горьким. Ветхий Завет говорит, что Бог очень ревнивый и злой. Наблюдай. Очень человечный Бог.

Если ты попадешь на Восток, ты удивишься. У нас есть красивая история: Бог создал мир, потому что ему было одино­ко. Такая красивая идея: Бог страдает от одиночества! Поэтому, если иногда тебе одиноко, не волнуйся - это божественно. Богу тоже было очень одиноко, и поэтому он создал мир - просто чтобы заполнить свое одиночество. А когда он создал первую женщину, он влюбился в нее. Эта история действительно заходит слишком далеко!

Люди, написавшие эту историю, наверное, были действи­тельно смелыми. Это значит, влюбиться в собственную дочь. И конечно, как и полагается женщине, она начала игру в прятки. Они очень любят эту игру. Они по-прежнему ее любят и любили всегда; это часть женской психологии. Мужчина проявляет инициативу, а женщина начинает прятаться, и чем больше она прячется, тем более он очарован.

Вот почему восточные женщины выглядят красивее запад­ных: по той простой причине, что западная женщина забыла, как прятаться; она стала слишком доступной. Она пытается быть точно как мужчина. Восточная женщина не пытается быть как мужчина; она старается быть абсолютно женственной - очень застенчивой, никогда не проявляющей инициативу. Ни одна восточная женщина никогда никому не скажет: «Я тебя люблю». Она будет просто ждать, пока ты не скажешь ей это.

Итак, женщина начала прятаться. Она стала коровой, чтобы спрятаться от Бога. Но как можно спрятаться от Бога? Он всевидящий. Он огляделся и увидел, что женщина стала коровой, и стал быком! Это заходит слишком далеко! И именно так случилось все творение: она стала кобылой, а он конем, и так далее, и так далее. Она продолжала прятаться в новых формах, а он продолжал снова и снова ее находить. Это кажется очень правдоподобным.

Даже Бог грешен. Нет необходимости быть совершенным.

Эти два слова нужно понять как можно более глубоко: первое - совершенство, второе - тотальность. Я делаю ударение не на совершенстве, а на тотальности. Старые религии веками учили тебя быть совершенным. Ты не можешь быть совершенным; никто не может быть совершенным. Даже сам Бог не может быть совершенным, ведь быть совершенным - значит быть мертвым. Если что-то совершенно, значит, невозможна больше никакая эволюция. Совершенство означает, что достиг­нута полная остановка, тупик; дорога кончилась. Ты застрял, дальше идти некуда. Ты не можешь вернуться - как может вернуться назад совершенный человек? Это снова сделает его несовершенным. Ты не можешь идти вперед, потому что стал совершенным; впереди ничего нет. Существование несовершен­но и останется несовершенным.

Я не учу совершенству. Совершенство просто создает в людях неврозы. Люди, стремящиеся к совершенству, невротичны; они сводят себя с ума, пытаясь быть совершенными, потому что они пытаются сделать невозможное.

Я учу тотальности; я учу целостности, не совершенству. Будь тотален во всем, что ты делаешь. Будь тотален. Если ты злишься, злись тотально. Если ты влюбляешься, влюбляйся тотально. Если тебе грустно, пусть тебе будет тотально грустно. Ничего не делай в полсердца. Это совершенно иной подход к жизни.

Сторонник совершенства скажет: «Никогда не злись, никог­да не будь грустным». Человек, который верит в тотальность, скажет: «Что бы ни происходило, будь в этом тотален. Ничего не делай в полсердца, ничего не держи. Иди в это тотально».

Тогда жизнь действительно становится великим приключе­нием. Даже печаль красива, если она тотальна. Если ты можешь тотально плакать и рыдать, тогда даже в плаче и рыдании есть своя красота. Оно освежит тебя, оно омолодит тебя, оно освободит тебя от бремени. Если ты можешь быть тотально грустным, ты узнаешь, что в грусти есть нечто безмерно красивое, чего не может дать никакая радость, потому что в грусти есть глубина; радость мелка. Человек, который никогда не знал тотальной грусти, упустил великий жизненный опыт.

И в тотальном гневе тоже есть своя красота. Он даст тебе опыт кипения при ста градусах, интенсивности, страсти, огня, ты будешь гореть. И чудо в том, что, если человек может быть тотально гневным, он может быть и тотально сострадательным, потому что гнев научит его состраданию. Печаль научит его тому, как быть блаженным.

Мой подход - не подход совершенства; я полностью против него. Совершенство разрушило человечество. Оно свело все человечество с ума. Вся эта идея должна быть отброшена. Мы должны научиться новому языку - языку целостности. Я называю человека святым лишь, если он целостный во всем, что он делает.

Если ты занимаешься уборкой, делай это тотально. Поте­ряйся в этом совершенно, и это даст тебе столько же, сколько дает музыканту музыка, когда он полностью теряет себя в музыке, сколько дает танцору танец, когда он полностью теряет себя в танце. Моешь ли ты пол, готовишь ли ты еду, принимаешь ли душ или идешь на утреннюю прогулку - что угодно.

Пусть это будет основой твоей жизни: что бы ты ни делал в это мгновение, потеряйся в этом совершенно. Нельзя упускать ничего. Не сохраняй ничего про запас.

И это принесет тебе огромную пользу, чрезвычайно обогатит тебя.

Я так же погрешим, как и любой другой, лишь с одним отличием: я тотально погрешим!

Моисей и Иисус поплыли вместе на лодке.

- Мне действительно понравилось, когда ты раздви­нул воды Красного моря, Моисей, - сказал Иисус.

- Ах да, - сказал Моисей, - но это ничто в срав­нении с тем, как ты ходил по воде, - ты побил меня. Скажи, а ты можешь сделать это снова?

- Конечно, - сказал Иисус, - хотя с тех пор и прошло много времени.

Он шагнул из лодки. Все было прекрасно, и он мед­ленно двинулся вперед. Вскоре он заметил, что промо­чил ноги. Он был немного встревожен, но продолжал идти. Вскоре вода дошла ему до щиколоток. Обеспо­коенный, он повернул обратно к лодке. Когда он доб­рался до лодки, вода доходила ему до колен. С облегче­нием он взобрался в лодку, но был немного озадачен.

- Не понимаю, - сказал Иисус, - я знаю, что прошло много времени, но я был уверен, что все будет в порядке. Интересно, что я сделал не так.

Моисей тоже задумался. В конце концов, он сказал:

- Держу пари, что я понял! Когда ты делал это в первый раз, у тебя не было вот этих дырок в ногах!

Пятый вопрос:

Возлюбленный Мастер,

Разве в видении Гаутамы Будды в жизни совсем нет красоты?

Пунито,

Жизнь, которую ты знаешь, не красива. Когда Будда говорит, что жизнь есть страдание, он говорит о той жизни, которую ты знаешь; он не говорит о той жизни, которую знает он. Нет смысла говорить о той жизни, которую знает он, - ты не поймешь. Ты не имеешь о ней ни малейшего понятия; ты не можешь даже ее вообразить.

Ты знаешь жизнь, которую живешь в уме; он знает жизнь, которую живут без ума. Ты знаешь жизнь, которая не более чем произвольна, поверхностна, периферийна; он знает жизнь, ко­торую он живет из самого центра своего существа. Он знает жизнь, которая не временна, но вечна; ты знаешь лишь жизнь, которая преходяща.

Он продолжает говорить, что жизнь есть страдание - страдание и ничего больше, - по той простой причине, что она преходяща. Она не может тебя удовлетворить, она не может дать тебе наполненность. Она не может удовлетворить твою жажду; напротив, она делает твою жажду более настойчивой. Она делает тебя менее и менее удовлетворенным.

Ирландский воздушный десантник выпрыгнул из само­лета и обнаружил, что забыл парашют. Падая в возду­хе и оглядывая окрестности, он сказал сам себе:

- Это было бы очень приятно, если бы длилось по­дольше!

Но такова наша ситуация: падение на землю без парашюта. Конечно, вид прекрасен: облака, лучи солнца, зеленая расти­тельность внизу, такая молчаливая атмосфера, никакого шума, чистый воздух. Все прекрасно, но проблема в том, что это не может длиться долго. Через несколько мгновений это уйдет; через мгновения ты разобьешься о землю.

Поэтому Будда продолжает напоминать о смерти: смерть поджидает за углом. Мы пытаемся растянуть наши жизни навсегда. Мы всеми возможными способами пытаемся избежать смерти, но смерть неизбежна. Мы пытаемся одурачить себя тем, что мы исключения, но никто не исключение. Смерть неизбежно приходит.

Единственное, что в жизни неизбежно, - это смерть. Но мы продолжаем окружать себя иллюзиями, что этого не прои­зойдет, - по крайней мере, не сегодня. Какая разница, что будет завтра? «О завтра мы позаботимся завтра. Давайте наслаждаться этим мгновением - есть, пить и веселиться».

Будда говорит, что эта философия: «Ешь, пей и веселись» есть сущая бессознательность. И это бессознательное состояние создает для тебя все больше и больше страдания. Бессознатель­ное есть страдание, поэтому, если твоя жизнь бессознательна, - это страдание.

Осознанность - это блаженство. Если твоя жизнь - это осознанность, тогда это блаженство, потому что тогда она становится жизнью совершенно другого рода. Она становится жизнью пробужденного, просветленного.

Шанаган выполз из салуна. Он побрел по улице и по ошибке вошел в дом, в котором шли поминки. Заметив накрытый стол, он налег на закуски.

Поминки продолжались всю ночь и добрую половину следующего дня. Шанаган исполнял обязанности барме­на и всегда присоединялся к парню, который пил.

К концу второго дня ряды гостей заметно поредели, и, в конце концов, Шанаган остался наедине с вдовой. Она впервые приблизилась к нему.

- Должно быть, вы настоящий друг 0'Лири, если ос­таетесь так долго, - сказала она печально, - и я чув­ствую, что могу спросить у вас совета. Как вы думае­те, нужно ли устроить бедному 0'Лири службу в церк­ви или совершить ее прямо здесь?

Шанаган сделал последний глоток джина и сказал:

- Миссис, почему бы нам не сделать из него чучело и не продолжать праздник!

Да, каждому хочется испробовать все способы, но это невозможно. Праздник не может продолжаться вечно; он обяза­тельно подойдет к концу.

Будда просто хочет напомнить тебе снова и снова: если смерть так близко, что у тебя за жизнь? В ней, наверное, немного от жизни. Есть другая жизнь, которая за пределами смерти, которая есть бессмертие, и добиться ее - твое право от рождения. Но сначала нужно отбросить ложное. Ложное нужно увидеть как ложное, и тогда начинается поиск реального. В то мгновение, когда ты признаешь, что твоя жизнь есть не что иное, как медленная смерть, ты начинаешь искать реальную жизнь.

А реальная жизнь доступна и не очень далека; она доступ­на; она в тебе, у тебя внутри. Что бы ты ни делал снаружи, все это отнимет смерть. Сделай что-то для своей внутренней тран­сформации, потому что это единственное сокровище, которое не может отнять смерть.

Последний вопрос:

Возлюбленный Мастер,

Может ли человек жить в этом коварном мире, не будучи коварным сам?

Анахато,

Мир коварен, потому что ты коварен, не наоборот. Именно из-за того, что коварен ты, коварен и мир. Мир - это не что иное, как ты; ты - это мир.

Ты проецируешь свой мир. И даже если мир коварен, что ты выиграешь, оставаясь коварным? Даже если мир коварен, что ты проиграешь, будучи невинным, простым?

Ничто действительно ценное нельзя потерять, будучи прос­тым. Фактически, когда ты простой и невинный, ты достигаешь реального. Да, хитростью ты можешь добиться власти, денег, престижа, но какой смысл всего этого добиваться? Смерть обязательно отнимет все это. Разве ты не видишь людей, которые облечены властью? Счастливы ли они? Много ли радости ты видишь у них в жизни? Не наблюдал ли ты богатых людей? Они живут собачьей жизнью, в полном страдании!

Александр Великий сказал Диогену:

- Если бы я родился снова, я не хотел бы снова быть Александром. Я хотел бы быть Диогеном.

Диоген был мистиком, который жил голым, у которо­го ничего не было, даже чаши для подаяния. У Будды, по крайней мере, была чаша для подаяния; Диоген жил абсолютно без всякой собственности.

Прежде у него была чаша для подаяния, но однажды он увидел, как собака пьет воду, и он медитировал на это:

- Если собака может обойтись без чаши для подая­ния, почему не могу обойтись я?

Он выбросил чашу и подружился с собакой. Он гово­рил людям:

- Это один из моих учителей. Он дал мне один из самых важных уроков в моей жизни. С тех пор как я выбросил в реку чашу для подаяния, я чувствую себя таким свободным; раньше я даже ночью боялся, как бы кто-нибудь не украл мою чашу. С тех пор как я ее выб­росил, в мире у меня больше не осталось тревог.

Александр услышал о радости Диогена и пришел его повидать, и тот произвел на него огромное впечатле­ние. Он никогда не видел такого человека! И он сказал Диогену:

- В следующий раз, если Бог снова пошлет меня в мир, я приду как Диоген.

Диоген рассмеялся. Он взглянул на свою собаку - на своего друга и учителя - и сказал ей:

- Только послушай, что говорит этот человек. Если он действительно хочет быть Диогеном, кто ему меша­ет? Он может быть Диогеном в это самое мгновение!

Говорят, что он рассмеялся и собака тоже улыбну­лась. Наверное, это был какой-нибудь древний Снупи!

Александр сказал:

- В чем дело? Почему ты смеешься, а твоя собака улыбается?

- А что нам еще делать? Ты говоришь такую чепу­ху! Если хочешь быть Диогеном, забудь о своем завое­вании мира и оставайся здесь! Я живу на берегу этой реки, но здесь хватит места для нас обоих. Зачем ждать следующей жизни? Зачем до тех пор оставаться несчастным?

- Не могу ответить. Я понимаю - ты прав, но я многое вложил в свои идеи и должен сначала осущест­вить их. Я должен завоевать мир! Как только я завоюю его, я смогу отречься, но не ранее!

- Ты никогда не завоюешь его, - сказал Диоген, - потому что никому не под силу завоевать весь мир. И даже если ты завоюешь его, то никогда не сможешь от­речься, потому что тогда ты скажешь: «Я вложил в это столько сил, я потратил всю свою жизнь. Почему я дол­жен от него отрекаться?»

Александр умер в страдании; Диоген умер в блаженс­тве. По стечению обстоятельств, они умерли в один и тот же день, и, пересекая реку, которая отделяет один мир от другого, Александр шел впереди, Диоген немно­го позади. Александр посмотрел на него, и ему стало очень стыдно, что он голый. Диогену не было стыдно, потому что он прожил голым всю жизнь. Чтобы скрыть свой стыд, Александр рассмеялся - пустым смехом - и сказал Диогену:

- Странно, что император и нищий встречаются здесь, на границе двух миров. Возможно, этого не было никогда и никогда не повторится.

Диоген рассмеялся по-настоящему - смехом из само­го сердца - и сказал:

- Ты прав. Встреча нищего и императора на этом берегу - редкое явление, но в одном ты ошибаешься. Ты не знаешь, кто из нас нищий, а кто император. Им­ператор позади, а нищий впереди!

И Диоген был прав.

Будда настаивает, что путем коварства ты можешь нако­пить богатство - но какой в этом смысл, если оно приносит только страдание, тревогу, тоску? Если ты невинный, тебя могут обмануть, тебя могут использовать, но что тебе терять?

Анахато, ты спрашиваешь меня: «Может ли человек жить в этом коварном мире, не будучи коварным сам?»

Не называй мир коварным, потому что это только прикры­тие. Ты хочешь быть коварным и прикрыть это объяснением, рационализацией: «Мир коварен, и поэтому я должен быть коварным». Это твой мир: ты его делаешь, создаешь.

И помни, каждый человек, который является частью этого мира, думает так же. Все составляющие части мира думают так же: «Мир коварен, вот почему я должен быть коварным». Кто создает этот мир? Мы - мир, мы создаем его. Но мы хотим быть коварными и не хотим принимать этот факт, уродливый факт, что мы хотим быть коварными; поэтому мы называем коварным весь мир.

Брось такие объяснения. Конечно, другие тоже поддержат твое объяснение, потому что они в той же лодке. Поэтому это объяснение выглядит почти как фактическая истина. Это не так.

В пятидесятые годы у Па и Ма из Техаса были нелег­кие времена, и их десятилетний отпрыск не знал к ним жалости. Однако Па был решительно настроен, отпра­вить Малыша в престижный университет Техаса хотя бы на один семестр, чтобы хвастаться академическими достижениями своего сына перед соседями. Несколько лет он копил деньги, пока не собрал целую тысячу дол­ларов.

Когда Малыш забрался в автобус, готовый тронуться в дорогу, Па сурово объявил:

- Малыш, мы с твоей Ма многим пожертвовали, что­бы отправить тебя в университет, и если ты будешь экономным, этих денег хватит тебе на год.

И он передал мальчику конверт с тысячей долларов.

Юноша, однако, прибыл в университет с другими представлениями, отличными от стремления к ученой степени. Он наслаждался днями и ночами забав и игр и безрассудно проматывал деньги Па, пока им не пришел конец - ровно через месяц.

Оказавшись в отчаянном положении, он сочинил пись­мо: «Па, здесь есть много смышленых учителей, и один из моих профессоров говорит, что может научить гово­рить Старика Блю, нашего терьера... всего за пятьсот долларов».

Прочитав письмо, Па очень разволновался и сказал Ма:

- Может быть, наконец, пришел наш счастливый день. Если мальчик прав, мы можем отдать это беспо­лезное животное в цирк, разбогатеть и загорать всю ос­тавшуюся жизнь!

И вот Па заложил ферму и все оборудование, полу­чил в банке пятьсот долларов и на попутном автобусе отправил их сыну вместе со Стариком Блю. Когда соба­ка и деньги прибыли, Малыш, не желая заботиться о животном, убил его и забыл о нем. Поскольку он про­должал свой беззаботный образ жизни еще несколько недель, деньги снова кончились.

Но теперь, однако, Малыш выучил трюк, и он снова написал письмо Па: «Слушай, Па, Старик Блю провел нас всех. Он гораздо умнее, чем мы предполагали. Про­фессор уже научил его говорить по-английски, и те­перь он говорит, что эта собака так разумна, что еще за пятьсот долларов он научит ее говорить еще на двух языках и в придачу петь и танцевать».

Получив письмо, Па и Ма погрузились в грезы о жду­щих их славе и благоденствии. Они тут же продали все свое имущество, одолжили денег у друзей, собрали еще пятьсот долларов и отправили их Малышу. На этот раз денег хватило до самых каникул Дня Благодарения, на которые Малыша и Старика Блю ожидали домой.

Взволнованный Па пошел встречать Малыша на авто­бусную станцию, но, к его удивлению, Малыш вышел из автобуса без новой четвероногой суперзвезды. Под­бежав к нему, он закричал:

- Привет, Малыш! Где же Старик Блю? Юноша отвел Па в сторонку и с серьезным видом объяснил:

- По дороге сюда случилась ужасная вещь. Старик Блю сидит рядом со мной, болтая, как радио, и вдруг говорит: «Малыш, мне срочно нужно погадить!» Я гово­рю: «Блю, потерпи, пока мы не доберемся до следующе­го города. Мне нужно побриться, а там у нас будет де­сятиминутная остановка. Там мы сможем воспользовать­ся туалетом».

И вот, Па, Старик Блю сидит на толчке, а я бреюсь опасной бритвой, которую ты подарил мне на прошлое рождество, и вдруг Блю говорит: «Интересно, а твой Па все еще трахает эту старую косоглазую кобылу на ферме?». И я так чертовски разозлился, что отрезал этой собаке голову!

Па рванулся вперед, очень взволнованный:

- Ты уверен, что убил этого сукина сына, сынок?

Так продолжается и продолжается. Кто-то должен из этого выйти. Если ты тоже дожидаешься, пока весь мир станет невинным, чтобы тогда и самому стать невинным, этого не произойдет никогда. Забудь все о мире. Будь невинен и потеряй все, что ты должен потерять, утратив коварство. Ты не оста­нешься в проигрыше, помни.

Невинность даст тебе настоящее сокровище, Царство Божье. Блаженны невинные, ибо их Царство Небесное.

На сегодня достаточно.