Великая матерь исида: рождение цезариона

После возвращения в Александрию из путешествия на юг с Клеопатрой Цезарь начал готовиться к отъезду в Рим, где продолжали нагнетать обстановку сыновья Помпея, и их сторонники набирали силу. Критиковали Цезаря за то, что он не вернулся сразу после Александрийской войны, а вину за длительное отсутствие возлагали на Клеопатру, женскими хитростями якобы заманившую благородного римлянина. Однако возникли обстоятельства, независящие даже от него самого: нападение александрийцев и не прекращавшиеся несколько месяцев ветры со стороны берега, которые создавали опасности для плавания[267]. Все это нашло отражение в записках Цезаря. Поэтому зимой и весной 48–47 года до н. э. он занимался укреплением тылов на Востоке: заменил ненадежный режим преданным союзником, позаботился о потенциальном наследнике, организовал постоянный приток капитала и бесперебойную поставку зерна для римского народа, чья поддержка была бы крайне необходима, если бы ему пришлось добиваться согласия сената на проведение своей политики.

Для обеспечения безопасности Клеопатры и укрепления ее позиций он оставил три легиона в Александрии под надежным командованием своего любимого вольноотпущенника Руфио. Их присутствие продемонстрировало бы критикам в Риме, что он превратил Египет в римский протекторат. И не только это. Тем самым он пресекал любые попытки захвата страны и превращения ее в провинцию, что непременно сделал бы, не будь романтически увлечен царицей.

Хотя теоретически Клеопатра все еще правила вместе с оставшимся неполнородным братом Птолемеем XIV и держала двенадцатилетнего мальчика под своим контролем, ее единокровная сестра Арсиноя IV продолжала создавать проблемы. Провозгласив себя монархом вместо Клеопатры, когда александрийцы осаждали дворец, она совершила акт предательства, который Клеопатра едва ли могла забыть. Тем не менее вместо того, чтобы заключить Арсиною в тюрьму в Александрии как символ потенциального сопротивления или казнить, что вызвало бы недовольство горожан, было решено отправить ее в Рим с Цезарем как пленницу.

Клеопатра и Цезарь скорее всего попрощались друг с другом наедине, после чего беременная царица, сидя в золотом переносном троне, проводила его от дворца до Большой гавани, желая продемонстрировать александрийской публике их брачный союз во всем блеске. Возможно, они на прощание пожали друг другу руки, после чего Цезарь сел на корабль и покинул Египет. Это расставание, конечно, затронуло чувства Клеопатры. Поскольку он вернул ей трон, дал ей наследника и, по сути дела, даровал жизнь, она решила воздвигнуть впечатляющий монумент в его честь – Цезаре‑ум, по‑гречески «Kaisaros Epibaterios» – «Цезарь, садящийся на корабль».

Выйдя из Большой гавани Александрии и миновав дворцы, Фарос и колосс Исиды, Цезарь не направился прямо в Рим. Желая заручиться поддержкой иудеев в предстоящей борьбе против сыновей Помпея, он поплыл вдоль берега в Акру, чтобы вознаградить бывших сторонников Помпея Антипатра и Гиркана за их ценную помощь в Александрийской войне. Как представитель Рима он подтвердил их режим, отменил уплату дани, разрешил отстроить Иерусалим и отдал им порт Яффа, который Клеопатра хотела прибрать к рукам в соответствии со своим планом возвращения бывших владений Птолемеев. Взамен Цезарь вернул ей Кипр и предоставил право получать доходы с этого острова, а также разрешил снизить высокие налоги, которые она была вынуждена ввести в начале правления, чтобы удержать Египет на плаву.

В условиях, когда экономика начала подниматься, а римские войска стояли наготове, чтобы в любой момент оказать поддержку, Клеопатра могла чувствовать себя в безопасности и приготовиться к рождению своего первенца 23 июня 47 года до н. э. Только роды у царицы – это не ординарное событие. Ее жизнь и жизнь наследника имели первостепенную важность для будущего страны, и роды должны были обеспечиваться всеми мерами защиты, какую могли предоставить боги Египта и остального Древнего мира. Неоднократно обращались с молитвами к Великой Матери Исиде и Хатхор, греческой Афродите, с которой отождествляли последнюю, и римской Венере, предку Цезаря. В акушерскую бригаду одним из важных членов вошла Артемида. Эта богиня, которая охотно приходила «на помощь беременным женщинам, находящимся в опасности»[268], и которую называли Артемида Полимастика («многогрудая»), оставила свой храм в Эфесе, чтобы присутствовать при рождении Александра в Македонии. Ее ассоциировали с греческой богиней Илифией и изображали как Исиду с факелом, освещающей дорогу матери и ребенку в темноте. Артемида‑Илифия провозвещала: «Я возношу новорожденного на десятую орбиту Луны – дабы озарить свершившееся».

Учитывая, кто был отец, политеистические египтяне вполне могли взывать к римским божествам, имевшим отношение к деторождению: от Алемоны, защищавшей плод, до Партулы, помогавшей при родах. И поскольку в дворцовом квартале располагались легионеры Цезаря, можно предположить, что один из них мог исполнить древний, хотя и странный обычай: чтобы облегчить роды, над домом роженицы нужно было метнуть копье легкого кавалериста, которым в сражении уже убивали врагов. Считалось, что такое копье, называвшееся «hasta caelibaris» – «холостое копье»[269], обладало магической силой над жизнью и смертью. Сейчас оно служило цели, отличной от устремлений римских копий, градом сыпавшихся вокруг дворца всего шесть месяцев до этого.

Во дворце собрались египетские жрецы высшего ранга, в том числе ближайшие советники Клеопатры. Служители культа в масках Беса, божества‑покровителя семьи, совершали ритуалы и читали молитвы в облаках курившихся благовоний. Согласно легенде III столетия до н. э., лицо Нектанеба II скрывала маска Зевса‑Амона, когда он оплодотворял мать Александра, Олимпиаду. Девять месяцев спустя он присутствовал при ее родах с гадательным блюдом и восковыми фигурками, собрав все силы, какими наделен египетский фараон, дабы выбрать самый благоприятный момент для рождения своего сына «при помощи вычисления орбит небесных тел. Он говорил ей, что не нужно спешить. В то же время он привел в беспорядок космические стихии своей магической силой, выяснил, что сокрыто в них, и сказал ей: «Женщина, сдержи себя, борись с натиском природы»»[270], чтобы Александр родился в самый благоприятный момент.

Хотя это описание приводится в художественном произведении, оно дает представление о том, какие могли совершаться обряды, когда Клеопатра рожала ребенка, считавшегося потомком Александра, однако подобные эзотерические ритуалы, давно использовавшиеся в египетской медицинской практике, усовершенствовали в медицинских школах Александрии. Опытных акушеров – иногда это были женщины – приглашали в богатые семьи. Методы акушерства, применявшиеся теми, кто прошел подготовку в александрийских просветительских школах, в II веке н. э. описал в своих сочинениях Соран Эфесский. До эпохи Нового времени он считался наиболее известным гинекологом, и в Средневековье его работы служили источником акушерских знаний. В труде «Гинекология» он описал все периоды беременности вплоть до родов, детские болезни и даже перечислил качества, которыми должна обладать акушерка, в частности, она должна «быть грамотной и смышленой, иметь крепкое телосложение, сильные руки, длинные и тонкие пальцы с короткими ногтями. <…> Она обязана всегда оставаться невозмутимой, не теряться в трудных ситуациях, уметь четко обосновать свои действия, вселять уверенность пациенткам и располагать их к себе. <…> Руки у нее должны быть мягкими, ей нельзя заниматься ткачеством, отчего руки грубеют. Для смягчения кожи, если она от природы жесткая, рекомендуется пользоваться мазями»[271].

Некоторые акушерки, имевшие образование и опыт работы, становились настоящими авторитетами в своей области и писали научные труды. Греческий врач Гален (ок. 129 – ок. 200 гг. н. э.) посвятил акушерке свою работу «Об анатомии матки». Согласно более поздним арабским источникам, Гален якобы учился у женщины‑гинеколога по имени Клеопатра, и хотя сам Гален применял и рекомендовал ее методы лечения, скорее всего он опирался на знания, полученные теми, кто работал под патронажем царицы, которой они посвятили свой труд. В иудейском Талмуде даже говорится, что Клеопатра VII проводила медицинские опыты с целью определить периоды развития плода, в чем проявился ее большой интерес к проблемам первостепенной важности, связанным с ее способностью к деторождению. Один из основоположников александрийской медицинской школы Герофил в начале III века до н. э. установил наличие яичников и фаллопиевых труб; и хотя образование яйцеклетки и зачатие оставались неразгаданными, описание женской анатомии Сораном, основанное на вскрытии человеческих трупов с разрешения Птолемеев, было весьма точным.

До этого египтяне полагали, что матка реагировала на внешние силы. Чтобы заставить ее подчиниться, произносили устрашающее заклинание с упоминанием имени убийцы Осириса, египетского бога Сета, который угрожал Исиде во время ее беременности. Вероятно, под влиянием жрецов и врачей Гелиополя греческий философ Платон также поверил, что матка живет своей «животной жизнью». Даже Гиппократ, считающийся отцом медицины, говорил о матке как об «удивительном органе», вызывающем у женщины «истерию», которую нужно лечить внутренним окуриванием.

Те, кто учился в Александрии, оспаривал эти идеи, считая, что истерия – это болезненное состояние, проявляющееся эмоциональными реакциями по большей части вследствие периодических выкидышей и преждевременных родов, являвшихся участью многих женщин в древности. Соран высказал ряд замечательных рекомендаций, в том числе такие: пациентку нужно класть в теплую палату, покачивать ее и массировать нижнюю часть тела сладким оливковым маслом. Что касается массажа, то в Египте он применялся при беременности по крайней мере с 1500 года до н. э.

Соран подразделил вынашивание ребенка на три периода. Чтобы удержать «внесенное в нее семя», женщина должна избегать стрессов, сотрясений, падений, не должна поднимать тяжести, употреблять спиртные напитки и наркотики, ей нужно хорошо питаться. Делая все возможное, чтобы «ублажить душу», он отмечал, что у некоторых женщин появляется странное желание есть древесный уголь, землю и незрелые фрукты, и хотя он советовал придерживаться диеты, чтобы набирать силы для родов, он говорил: «Не обращайте внимания на расхожее мнение, что нужно кормить два организма»[272]. Помимо легких физических упражнений и частых расслабляющих ванн, он рекомендовал носить широкий полотняный бандаж, «если живот свисает под собственной тяжестью»[273]. Этим полезным советам следуют и сейчас.

Готовясь к родам, которые всегда происходили дома, женщина обычно приглашала акушерку, несколько помощников и врача. В случае с Клеопатрой им, очевидно, был ее личный врач Олимп. Наверное, также с помощью верной служанки Ирады и придворной дамы Хармионы она приняла ванну, подвязала волосы и повесила оградительные амулеты на шею, лоб и руку, так же как Исида, которая, готовясь к рождению Гора, «надела амулет»[274]. Соран суеверным не был, но он признавал успокаивающий эффект плацебо[275]и поэтому советовал своим коллегам «не запрещать их применение, поскольку даже если от амулетов нет прямого эффекта, надежда на них может приободрить пациента»[276].

Амулеты, конечно, и в птолемеевские времена пользовались популярностью. Многие из них изготовлялись из красного железняка или кровавика, который, как считалось, предотвращает большую потерю крови. На амулетах изображались Исида, богиня‑гиппопотам Таурт с ножом или помогавший при родах бог Хнум с головой барана, но самым популярным был Бес, «великий бог женской матки»[277], чьи амулеты в большом количестве изготовлялись в храме Дендеры для продажи паломникам. Амулет полагалось надевать женщине на голову после четырехкратного произнесения заклинания над глиняным карликом, и тогда бог‑карлик будет обязательно лично присутствовать при родах и отгонять злых духов. Египетские родовые амулеты имели широкое распространение в Древнем мире благодаря тому, что они считались «сильнодействующими». На одном амулете имелось несколько изображений Беса и Исиды, а также изображения матки и ключа как символа ее открытия, кроме того, на нем было написано обращение на греческом языке к Сету и три изречения Яхве, единого бога иудеев. В этом амулете прочно соединились египетские, греческие и семитские верования, характерные для Александрии времен Клеопатры, однако нашли его далеко оттуда – на римской вилле в Хертфордшире.

Когда женщина была надежно защищена сонмищем невидимых сил, она ложилась в постель, и начинался первый этап родов. И после того как акушерка убеждалась, что расширение достаточно большое, ее ассистенты помогали роженице встать с ложа и сесть в родильное кресло. Оно заменило устаревшие родильные кирпичи – на них египтянки садились на корточках. С обеих сторон кресло имело ручки, за которые можно было держаться, и спинку для опоры. Акушерка сидела перед женщиной, однако Соран не советовал ей «в упор смотреть на гениталии роженицы, иначе от стеснения у нее могут напрячься мышцы»[278]. Женщину подбадривали, говоря, чтобы она тужилась, и потом акушерка принимала ребенка. Ее ассистенты держали наготове «теплую воду для обмывания, морские губки для промокания, вату, чтобы прикрыть женские органы, материю для пеленания новорожденного, подушку, на которую класть ребенка поодаль от женщины, пока отходит послед, а также нюхательные травы и фрукты, такие как мята болотная, яблоко и айва»[279].

Богатые, конечно, уже с давних времен пользовались болеутоляющими средствами, такими как отвар белены (Hyoscyamus), являющийся слабым наркотиком, и опиумный сок, или «маковые слезы», получаемый из головок мака (Papaver somniferum), чьи свойства знал греческий ботаник Диоскорид. Отвар корня белой мандрагоры давали «перед хирургическими операциями и проколами как болеутоляющее средство»[280]. Похоже, что также пользовались каннабисом (Cannabis sativa). В древнеегипетских медицинских текстах каннабис рекомендовался для лечения «матерей и детей». Он служил лекарством для ассирийцев, греков и римлян. В акушерстве он нашел применение благодаря тому, что «усиливает сокращения матки и в то же время существенно ослабляет родовые муки»[281]. Весьма вероятно, что Клеопатре дали подышать дымом тлеющего каннабиса, чтобы облегчить ее первые роды. К этому средству, несомненно, прибегли, когда в страшных муках рожала четырнадцатилетняя девочка в Иерусалиме в IV веке. Попытка произвести на свет полный срок выношенного ребенка при недоразвитом тазе привела к разрыву шейки матки и фатальному кровотечению; на месте ее захоронения нашли обуглившийся каннабис.

В других условиях несчастную девочку могли бы спасти, если бы ей сделали сложную операцию на брюшной полости, которую к I веку до н. э. уже умели выполнять. Говорят, что именно таким образом сам Цезарь появился на свет, когда у его матери Аврелии были тяжелые роды. Предположительно, родовое имя Цезарь происходит от термина «кесарево сечение» (лат. caedo, – ere, caesus sum – разрезать, резать).

Подобные процедуры, безусловно, стали возможными после того, как были достигнуты успехи в создании медицинского оборудования, искусно сделанных точных инструментов, вроде диоптры, или бронзового зеркала, применявшегося для внутреннего обследования в I веке до н. э. Он был более гладкий, чем его средневековые аналоги, а в медицинских текстах александрийских школ особо отмечалось, что такие холодные металлические инструменты необходимо нагревать и смазывать, как и руки врачей.

Однако несмотря на имеющиеся инструменты и болеутоляющие средства, роды Клеопатры могли быть осложнены проблемами как психологическими, так и физическими. При ненормальном пульсе и дыхании обычно смазывали шейку матки растительным маслом или жиром. Если бы ребенок изменил положение, проделали бы физические манипуляции, чтобы не допустить опасного нарушения дыхания. Хотя Соран говорил акушеркам, что «все нужно делать осторожно без травм»[282], под рукой находились поистине страшные инструменты, чтобы извлекать мертворожденного ребенка, или когда жизнь матери считалась более важной, даже если это не обязательно было так.

Извлекать плод целиком могли с помощью крюка для вытаскивания, изогнутыми ножами его обезглавливали, а потом доставали по частям. Соран предпочитал избегать таких экстремальных рисков для матери и ампутировал части тела по мере их появления. Кроме того, если голова оказывалась слишком большой, чтобы выйти естественным путем, использовался краниокласт – зазубренные металлические хирургические щипцы, которыми дробили и удаляли череп.

Роды являлись самым опасным периодом в жизни женщины, поэтому девушки, вступавшие в брак в раннем возрасте, когда тело еще недостаточно развито, чтобы выполнять ожидаемую функцию, нередко умирали от разрывов, маточного кровотечения и инфекции при родах. Эпитафия на могиле восемнадцатилетней девушки гласила: «Кто здесь лежит? Героида. Как и когда она умерла? Слишком тяжким было бремя, и она не перенесла родовых мук. Лишь мгновенье длилось ее материнство, но и ребенок тоже умер. Пусть земля ей будет пухом, и пусть Осирис подаст ей холодной воды»[283]. Вот еще одна трагическая история, о которой мы узнаем из письма, отправленного некоему отцу: «Получив мое письмо, пожалуйста, скорее приезжайте домой, потому что ваша бедная дочь Геренния умерла. А мы уже думали, что она пошла на поправку после выкидыша. На восьмом месяце она родила мертвого ребенка и прожила четыре дня. Потом она умерла. <…> Приезжайте, если хотите увидеть ее»[284]. Цезарь сам получил такое письмо, когда сражался в Кенте. В нем сообщалось, что его единственная дочь Юлия умерла во время родов и что ее ребенок, его единственный внук, умер несколькими днями позже. В жаркий августовский день 54 года до н. э. их обоих кремировали, а Цезарь не смог проститься с ними. Поэтому он, да и весь Египет, должно быть, с большой радостью узнали, что Клеопатра родила здорового ребенка. Теперь она с полным основанием могла называться «великой матерью Исидой», «великой матерью богов» и матерью Гора, потому что ее первенцем был мальчик.

Она сразу же стала символом материнства – образ живой Исиды, кормящей грудью младенца, не мог быть недооценен. Однако несмотря на столь мощное пропагандистское воздействие, кормление грудью рекомендовалось матери только по прошествии трех недель, чтобы она могла окрепнуть. В этот период ребенка кормили из небольших горшочков с насадкой в форме чертополоха коровьим или козьим молоком, но от них могла начаться диарея или дизентерия. Поэтому женщины с достатком предпочитали брать кормилиц. На эту роль старались найти здоровую женщину в возрасте от двадцати до сорока лет, имевшую несколько своих детей и предпочтительно гречанку.

После родов мать и ребенок обычно оставались одни в спальне в течение семи дней – времени, когда они больше всего подвергались воздействию сверхъестественных сил, из‑за чьих козней, как считали, была высокая детская смертность. Обычно детям давали имя только по истечении недели после рождения. Для Клеопатры, наверное, возжигали благовония, которыми пользовалась Исида, чтобы оградить новорожденного Гора от злых сил. Царицу окружали ароматы самого дорогого ладана, мирры и фисташковых смол, спасавшие ее от всех бед.

На седьмой день молодой матери по традиции дарили косметику и зеркало. Одевшись соответственно случаю, она выходила для совершения благодарственных молебствий, и ребенку присваивалось имя на специальной церемонии. После усердных забот Ирады и Хармионы в великолепном наряде Клеопатра теперь могла появиться перед приближенными и объявить о рождении нового фараона.

В Серапии Саккары и повсюду в стране установили стелы с эдиктом на египетском демотическом языке, и правнук Птолемея I в седьмом поколении получил то же самое имя для продолжения династии, берущей начало от единокровного брата Александра. Дополнительные эпитеты Филоме‑тор и Филопатор – «Любящий мать и отца» – в честь обоих родителей получили отражение в его египетском имени «Птувлмис дцжед тув ен еф Кисрс» – «Птолемей, названный Цезарем», так как Клеопатра не хотела, чтобы «возникали какие‑то сомнения в отцовстве ребенка. Он соединил Египет и Рим в своей родословной»[285]. Александрийцы полностью признали этот факт, прозвав его Цезарион, что значит «сын Цезаря» или «маленький Цезарь», и под этим именем он известен до сих пор.

Рождение сына Клеопатрой, должно быть, явилось предметом особой гордости в римском мире времен Цезаря, где мальчики ценились больше, чем девочки. Сообщив своим друзьям Гаю Матию и Гаю Оппию новость, что он стал отцом, Цезарь задумал провести закон, позволяющий ему брать жен сколько угодно для рождения наследников. Это свидетельствовало о серьезном характере его отношений с Клеопатрой и намерений по поводу их сына.

Цезарь выпустил монеты с изображением своего мифологического предка Венеры‑Афродиты, держащей жезл, и серию других монет, отчеканенных на Кипре, острове, где она родилась. На последних – Клеопатра в образе Афродиты с таким же жезлом и ребенком на руках. Имевшие хождение в Средиземноморском мире, они донесли новость до жителей зарубежных стран. За эдиктом Клеопатры, разосланным по всему Египту, последовал другой – об имени Цезариона, и его титулы высекали на стенах важнейших монументов.

К этому времени в Маммисии Гермонтиса закончили работу над необычными фресками со сценами родов. На них Клеопатра представлена как богиня, при содействии ассистенток рожающая солнце‑ребенка Гора в соответствии с известной надписью в храме Саиса о том, что Исида родит солнце. Вскормленный питательным молоком Исиды, Хатхор и Рат‑Тауи, солнце‑ребенок также изображался сыном бога войны Монту. С одной стороны это был изящный комплимент Цезарю, живому представителю Монту, а с другой, как говорилось в сопутствующем иероглифическом тексте, – выражалось общественное признание, что он – отец Цезариона.

В последующих росписях на тему божественного рождения Цезариона Клеопатра изображалась вместе с Амоном‑Ра, который, как известно, оплодотворял цариц, принимая облик их мужей. Жрецы Гермонтиса так и объявили публично, что бог на самом деле оплодотворил их живую богиню Клеопатру, приняв телесную форму Цезаря. Вместе с тем этот сложный теологический мотив подчеркивал еще более глубокую связь с Амоном, чья роль отца Александра, а также Цезариона, делала последнего истинным преемником Александра, как и он, несущим новый золотой век.

Многократное подчеркивание отцовства и происхождения в Гермонтисе также проливает свет на выбор Клеопатрой титулов и эпитетов. Помимо того что она звалась «женщиной‑Гором, великой, Владычицей обеих земель», ее еще называли «богиней, любящей своего отца» и «образом своего отца». В этом контексте важно то, что египетское слово «отец» было синонимом слова «предок».

Эта связь с прошлыми поколениями в лице отца, деда, прадеда, прапрадеда и так до бесконечности в Маммисии подчеркивалась своеобразными элементами архитектуры, позаимствованными Клеопатрой из оформления гробниц, в частности, ложной дверью. Ее устраивали напротив стены второго помещения храма, чтобы общаться с миром духов, и наличие такой двери в Маммисии Гермонтиса говорит о желании общаться с мертвыми, о чем свидетельствуют ритуалы, проводившиеся в Александрии в погребальной камере Сомы.

Хотя матерям не разрешалось входить в любой храм в течение сорока дней очищения после родов, такое правило едва ли распространялось на Клеопатру как фараона, номинально являвшуюся верховным жрецом каждого храма и живым воплощением самой божественности. После того как Клеопатра достаточно окрепла, она пожелала сделать щедрые пожертвования, и, как большинство египтянок и гречанок, она, вероятно, пожертвовала одежду и драгоценности. В числе подношений Великой матери Исиде могли быть серебряные амулеты, по форме напоминающие матку, а Хатхор‑Исиде и Артемиде‑Илифии – разукрашенные текстильные изделия и различные предметы одежды в знак искренней признательности за то, что богини «уберегли от смерти во время родов»[286]. Такую же благодарность выражала некая бабушка, жившая во II веке до н. э.: «Твоя мать приветствует тебя. Мы получили письмо, в котором ты сообщаешь, что родила ребенка. Я каждый день молилась за тебя богам. Сейчас, когда все твои неприятности позади, меня переполняет радость. Посылаю тебе бутылку оливкового масла и несколько фунтов сушеных смокв»[287].

Меньше чем через месяц после рождения у фараона первого сына и наследника, в связи с чем проходили широкие празднества благодарения, в середине июля начался разлив Нила. Так же как живая Исида подарила миру сына, она подарила людям воду. В ознаменование того, что возродилось плодородие страны, Клеопатра взяла себе в качестве символа рог изобилия, который раньше ассоциировался только с Арсиноей И. Она поместила этот символ на монетах со словами «Царица Клеопатра», изобразив себя матерью новорожденного сына на одной стороне и матерью своей страны – на другой.

Пока на берегу александрийской гавани воздвигался Цезареум в честь отсутствующего отца ее сына, весьма вероятно, что в соответствии с фараонской традицией царица задумалась о сооружении своей собственной усыпальницы с таким расчетом, чтобы она была готова, когда понадобится. Клеопатра решила построить гробницу отдельно от Сомы, предполагая, что это будет равнозначный мемориал, увековечивающий ее статус легендарной богини, тождественный статусу Александра как легендарного бога. Согласно одному из немногих дошедших до нас древних источников, «это было высокое и великолепное здание, которое она уже давно воздвигла близ храма Исиды»[288]. Хотя в городе имелось много храмов Исиды, некоторые считают, что Клеопатра построила усыпальницу в восточном квартале Хадра на месте разрушенного храма со сфинксами и статуями фараонов. Но поскольку более поздние авторы ссылаются на гробницу, «которую она велела выстроить при царском дворце»[289], возможно, что ее построили на морском берегу близ храма Исиды на восточной стороне мыса Лохиада, и «фактически она составляла часть храмовых построек. Если это так, то Клеопатра предполагала быть похороненной в пределах святилища богини, с которой ее ассоциировали»[290].

Пока в течение трех недель Клеопатра занималась украшением города и планировала наследие Цезариона, его отец, Цезарь, прибыл в Анатолию, чтобы востребовать деньги у тех, кто поддерживал Помпея. Он также получил сообщение, что Фарнак II, сын понтийского царя Митридата VI, давнего противника Рима, вторгся в северные районы Анатолии, контролируемые римлянами, и убил назначенных Римом сборщиков налогов. Хотя Цезарь нуждался в деньгах, он отказался от огромной золотой короны, предложенной Фарнаком, и его дочери, и 1 августа 47 года до н. э. войска обеих сторон сошлись при городе Зеле на юге Понта. Битва произошла там же, где Митридат однажды разбил римлян, применив против них скифские колесницы. Но Фарнаку это вооружение не помогло – Цезарь нанес понтийскому царю сокрушительное поражение. О своей легкой победе он сообщил сенату в телеграфном стиле: «Veni, vidi, vici» – «Пришел, увидел, победил»[291].

Проведя около девяти месяцев в Египте, он сумел решить другие восточные проблемы, а потом вернулся в Италию. Высадившись на юге в Таренте 24 сентября, Цезарь встретился с прежним сторонником Помпея, Цицероном, который содержался под домашним арестом по приказу Антония, с тех пор как произошла битва при Фарсале в предыдущем году. После одной из «вежливых, неискренних бесед, а вести такие беседы эти двое были большими мастерами»[292], Цезарь согласился освободить Цицерона при условии, что тот даст ему взаймы денег.

Кроме того, Цезарю стало известно, что его заместитель Антоний, пользуясь своим положением, завладел имуществом Помпея; Цезарь потребовал, чтобы Антоний заплатил его текущую стоимость. Цезарь также узнал, что Антоний стал вести разгульный образ жизни: он открыто забавлялся с актрисой Волумнией, возил ее по Риму в колеснице, запряженной львами, пьянствовал, а однажды на свадьбе друга напился так, что утром его стошнило прямо на форуме. Разуверившись в Антонии, Цезарь заменил его своим бывшим, более надежным и уравновешенным заместителем Марком Эмилием Лепидом, когда готовился разделаться с воинственно настроенными сыновьями Помпея – Гнеем и Секстом, которые собирали силы в районе современного Туниса.

Сначала Цезарь переправился на Сицилию, а затем 25 декабря отплыл к побережью Северной Африки и тремя днями позже высадился в Гадрумете (современный Сус). Сходя на берег, он оступился и упал, но, чтобы не дать исполниться дурному предзнаменованию, он прижался к земле и воскликнул: «Ты в моих руках, Африка!»[293]И в тот же самый день в другой части Северной Африки его жена Клеопатра взывала к богам, моля их защитить его. И это была часть грандиозных мистерий Осириса.

На двадцать шестой день египетского месяца Хояк (28 декабря) 47 года до н. э. было намечено открытие второго святилища на крыше храма в Дендере. Храмовые астрономы точно вычислили момент, когда полная луна будет проходить над центром крыши, что случалось очень редко. Невозможно представить, что Клеопатра упустила бы возможность присутствовать там, когда максимальное количество лунного света будет наполнять ее новое святилище энергией Исиды. Перед этим при свете факелов она должна была совершить омовение в священном озере Дендеры, что стало известно как «купание Клеопатры». И пользовалась она, наверное, серебряными кувшинами и тазами из храмовой сокровищницы. Как того требовали обычаи тысячелетней давности, ее нужно было умастить специальными благовониями. Из тринадцати сортов мирровой смолы, хранившейся в парфюмерных лабораториях храма, для нее взяли золотистого цвета смолу, которая якобы струится из глаза Ра, красную, вытекающую из левого глаза Осириса, и белую – из глаз Тота. В далеком прошлом царицу‑фараона Хатшепсут натирали лучшей миррой, чтобы оградить ее от всяческих бед, и Клеопатра, наверное, не стала исключением. Ее также умастили экстрактом лотоса (Nymphaea caerulea ), источавшим гиацинтовый аромат, столь популярный в царской семье и у жрецов. В «Книге мазей», имевшейся в храме, давался рецепт приготовления экстракта специально для обрядов, посвященных Осирису.

Потом глаза Клеопатры подвели бы черной краской и нанесли бы зеленые малахитовые тени, чтобы они походили на глаза Гора, дающего божественную защиту. На росписях в криптах храма она и ее отец Авлет преподносят богине эту косметику, названную «зеленой краской для правого глаза и черными тенями для левого глаза»[294].

Из гардеробной храма Клеопатре принесли бы одно из лучших платьев Исиды. Это могла быть мантия «многоцветная, то белизной сверкающая, то, как шафран, золотистожелтая, то пылающая, как алая роза. <…> Там же, где волнами ниспадало дивное это покрывало, со всех сторон была вышита сплошная гирлянда из всех цветов и плодов, какие только существуют»[295]. Это радужное разноцветье было скрыто под блестящим черным плащом, который «свешивался густыми складками, а края были красиво обшиты бахромою. Вдоль каймы и по всей поверхности плаща здесь и там вытканы были мерцающие звезды, а среди них полная луна излучала пламенное сияние»[296]. Столы с точно такими же звездами и священными животными Зодиака носили почитательницы «царицы в черном».

После переодевания Клеопатре должны были сделать прическу как у Исиды, чьи длинные волосы «свободно и мягко рассыпались на божественной шее»[297]. Такую прическу, ставшую модной в Кирене, первой стала носить родившаяся там Береника И. Потом ее переняла первая Клеопатра, «Сирийка», которая дополнила прическу платьем Исиды, и в результате у нее получился полный ансамбль богини. Поскольку такая прическа стала ассоциироваться с Исидой и ее приверженками, вполне возможно, что и Клеопатра VII на этот манер стала убирать свои каштановые волосы либо просто надевала длинный темный парик, чтобы моментально преобразиться.

В довершение всего ей на голову, вероятно, надели корону с длинными перьями, рогами и круглой пластиной, излучавшей «яркий свет, словно зеркало. <…> Слева и справа круг завершали извивающиеся, тянущиеся вверх змеи»[298]. Они вызывали ассоциацию со священными змеями на урее, являвшимися одним из основных элементов царской символики. Как изображено на задней стене храма, на Клеопатре были также надеты традиционный широкой воротник, крепившийся по‑птолемеевски крючком и петлей, с бисером по краю, украшенный сердоликом, ляпис‑лазурью и бирюзой, и золотые браслеты. Ансамбль дополнялся двумя серебряными систрами, которые «при встряхивании издавали все вместе пронзительный звон»[299], и ожерельем из малахитовых бусин, служившим оградительным амулетом, – его полагалось либо надевать на шею, либо держать в руках с систрами как символ жречества.

Все эти украшения хранились в шкатулках в храмовой крипте. Богатейшая сокровищница Дендеры была «доверху заполнена всевозможными драгоценными камнями, различной парфюмерией и всякими красками»[300], которыми Клеопатра могла одаривать свое божественное второе «я» в знак благодарности за благополучное рождение Цезариона и продолжение дома Птолемеев. Под бдительным оком казначея храма Петеарсемфея и ее собственных изображений на окружающих стенах в сокровищнице хранились золотые шаровидные сосуды для пожертвования вина и молока, серебряные кадила и огромные «фимиатерии» – курительницы, украшенные греческими и персидскими узорами, чередовавшимися с изображениями Беса, огромное количество серебряной посуды с выгравированными фразами на греческом и египетском языках: «Птолемею, вечно живому возлюбленному Птаха», и Хатхор‑Исиде, «владычице Дендеры, богине неба, царице всех богов».

В сокровищнице даже находились уменьшенные копии корон и ювелирные украшения для культовых статуй богини, а об их одежде ежедневно заботились жрецы‑костюмеры. Помимо того что статуи накрашивали, их умащивали священными маслами для активации их божественности точно так же, как намазывали при похоронах мумии для активации сокрытых внутри их душ. С Века пирамид до птолемеевских времен стандартный набор масел увеличился с семи до девяти видов – от сорта «Праздничное благоухание», в состав которого входили ладан, хвойные семена и битум, до сорта «Маджет», который делали из цареградского стручка, лотоса и белого ладана. Особые масла предназначались для особых обрядов. Так, на приготовление одного сложного рецепта уходило 365 дней, а получалось всего пол‑литра продукта. И еще специально для культовых статуй изготовляли «тайную мазь» – смесь мякоти цареградского стручка, мирры и битума с порошком золота, серебра, ляпис‑лазури, бирюзы и сердолика. Этой искрящейся, сладкой и липкой смесью, пока она была теплой, намазывали конечности божества. Но по такому случаю уж точно взяли бы остро пахнущую мазь для умащения золотой богини Хатхор, великой госпожи Дендеры.

Когда основную культовую статую, облаченную на царский манер, вынесли из скрытого в глубинах храма святилища на плечах обритых наголо жрецов, процессия во главе с Клеопатрой, позванивающей систром, двинулась вверх по винтовой лестнице. Настенные росписи повторяли этот же самый сюжет: царица уверенно поднимается по ступеням, глядя через плечо на богиню. Эта церемония происходила регулярно в канун Нового года, когда золотую статую Хатхор поднимали по западной лестнице и устанавливали в «Святилище общения с Солнечным диском». Занавеси в нем отодвигались в момент восхода солнца в новогодний день, чтобы дух, обитающий в статуе, наполнился солнечной энергией. Потом статую уносили в темноту, в святая святых по прямой восточной лестнице. Клеопатра сейчас совершала точно такую же церемонию, в которой солнечная энергия Хатхор уравновешивалась лунной энергией Исиды.

Царица и жрецы поднялись по храмовой лестнице в святилище на крыше, повторяя путь луны против часовой стрелки. Они прошли западное святилище с оформительским новшеством – изображением зодиакальных созвездий на потолке. Клеопатра открывала это сооружение годами тремя раньше. Дойдя до недавно построенного восточного святилища, она пересекла двор под открытым небом и вошла в темноту внутренней камеры. Когда глаза Клеопатры привыкли к слабому освещению, ей открылась тайна воскресения Осириса: она увидела на стене и тексты ритуальных песнопений, обязательных к ежечасному исполнению, и список всех ста четырех амулетов, требовавшихся для бальзамирования.

Помещение с весьма необычным интерьером казалось специально предназначенным для театрализованных представлений, всегда служивших Клеопатре средством возвеличивания божественного статуса. И сейчас, когда весь храм был заполнен ее существом – более ранними изображениями в критрах глубоко под землей и физическим присутствием царицы в святилище высоко на крыше, она, стоя рядом со священной статуей Исиды, ожидала полуночи, чтобы чистейший лунный свет через узкое отверстие в потолке проник внутрь и они обе окунулись в сияющие лучи.

Луна медленно достигла зенита, и в просторном зале стало светлее. И тогда настенные росписи с изображением Исиды и Осириса стали медленно оживать в чистом белом свете. «Животворный свет луны»[301]обладал достаточной интенсивностью, чтобы оплодотворить ярящихся коров, которые родили священных быков. Распростертый Осирис, ожидавший повторного рождения, также наполнился лунной энергией. После того как Исида помогла ему воскреснуть, призвав на помощь духов предков, он оплодотворил ее, как это было описано двадцать три столетия до н. э. в «Текстах пирамид», древнейшем в мире сборнике религиозной литературы: «Твоя сестра Исида идет к тебе, преисполненная любви к тебе; она вложила твою плоть в свое лоно, и ты изверг в нее семя; и она засияла, как звезда»[302].

Исида также ярко сияла, как луна; считалось, что она излучает свою животворную энергию. Клеопатра воспользовалась этой божественной силой, присвоив себе титул Исида Селена – «Луна». Богиня‑царица появилась в сияющем свете полной луны, ибо считалось, что глубокой ночью «владычество верховной богини простирается особенно далеко и всем миром нашим правит ее промысел, что чудесные веления этого божественного светила приводят в движение не только домашних и диких зверей, но даже и бездушные предметы, что все тела на земле, на небе, на море то, сообразно ее возрастанию, увеличиваются, то, соответственно ее убыванию, уменьшаются»[303].

А в этот самый момент супруг богини‑царицы и отец ее ребенка находился в серьезной опасности на западе, где он вел затяжную войну с сыновьями и сторонниками Помпея. Они избегали открытых сражений и придерживались тактики партизанской войны, пока Цезарь не захватил их лагерь у города Тапса, после чего им пришлось вступить с ним в сражение б апреля 46 года до н. э. Против Цезаря и его мавританских союзников выставили десять легионов и объединенные силы кавалерии галлов и германцев вместе с войсками его давнего противника, нумидийского царя Юбы I, под чьим командованием находилась ударная кавалерия. Часть ее составляли всадники на верблюдах для действий в пустыне. Кроме того, Юба имел тридцать боевых слонов, но в самом начале сражения заслон, поставленный лучниками и метателями дротиков, так напугал их, что они повернули вспять и смяли свою же пехоту, создав полную сумятицу, и сторонникам сыновей Помпея, и Юбе в том числе, пришлось отступить.

Хотя самим сыновьям Помпея удалось бежать, они потеряли десять тысяч человек. Тесть Помпея Метелий Сципион и злейший враг Цезаря Катон, который захватил кипрскую казну, после того как покончил жизнь самоубийством дядя Клеопатры, умертвили себя. А Юба намеревался сделать красивый жест и расстаться с жизнью на огромном погребальном костре, в какой он хотел превратить свою столицу. Но когда жители города дали ясно понять, что их вовсе не устраивают его планы, и не впустили его в город, он пошел на сговор со своим оставшимся римским союзником Петреем: решив покориться судьбе, они устроили поединок после прощального ужина, и Юбу, вышедшего победителем, заколол раб.

Цезарь распродал сокровища Юбы на торгах и разделил Нумидийское царство между мавританскими царями, оказывавшими ему поддержку. Жена царя Богуда по имени Эвноя, как сплетничали недруги Цезаря в Риме, была очередной его любовницей. Остальная часть Нумидии стала римской провинцией Африка; многочисленная кавалерия Юбы вошла в состав римской армии, а выращиваемое в этом регионе зерно в больших объемах начали отправлять в Рим, и за счет этих поставок потребности города в зерне обеспечивались в течение восьми месяцев в году.

После продолжительной и изнурительной Африканской войны, во время которой у Цезаря участились эпилептические припадки, случавшиеся у него ранее, он вернулся в Рим, взяв с собой четырехлетнего сына Юбы, также Юбу. В предстоящем триумфе Цезаря ему отводилась роль пленника. В битве при Тапсе победителю достались громадные трофеи, в том числе тридцать слонов и двадцать два верблюда – рекордное число таких животных, когда‑либо захваченных к западу от Сивы.

Цезарю, вернувшемуся в Рим с экзотическими трофеями, встревоженный и льстивый сенат оказал беспрецедентные почести. Его, уже являвшегося великим понтификом, то есть главным жрецом, сенаторы провозгласили диктатором на десятилетний срок.

В течение сорокадневного праздника благодарения ему устроили четыре триумфа в ознаменование его побед в Галлии, Египте, Понте и Африке, при этом сенат дипломатично не придал значение тому факту, что многие из этих побед он одержал, сражаясь против соотечественников. Вопреки официальным призывам воздерживаться от открытой демонстрации богатства и проявления иноземного влияния, по пышности триумфы Цезаря не уступали легендарному расточительству Птолемеев. Для изготовления оформительских элементов, отражающих тот или иной регион, использовался соответствующий материал: цитрусовая древесина – для Галлии, акант – для Египта, черепаха – для Понта и слоновая кость – для Африки. 2822 золотые короны, присланные со всех концов империи, составили 20414 фунтов чистого золота в слитках, то есть более девяти тонн. Этого количества было достаточно, чтобы каждому легионеру выдать двадцать четыре тысячи сестерциев[304], примерно шесть тысяч динариев за раз, в то время как в среднем пешему воину платили один динарий в день. Но даже в этом случае один боец сетовал, что мог бы получить еще больше, если бы не излишества на устройство триумфа. К сожалению, эти сетования дошли до ушей Цезаря, и недовольного солдата принесли в качестве одной из человеческих жертв римскому богу войны Марсу. Отрубленные головы висели перед официальной резиденцией Цезаря как великого понтифика.

Во время первого триумфа в честь галльской победы, по общему мнению, самого грандиозного, перед толпой, стоявшей вдоль улиц, проносили курящийся фимиам. Перед собравшимся людом проплывали живописные полотна с изображением основных эпизодов войны. Большинство римских женщин ничего не смыслили в политике и не совсем понимали, что изображено на бесконечной череде картин и каков смысл макетов. Тогда мужчины в толпе объясняли, что значит каждая из фигур, даже если требовалось большого умения растолковать, что золотая статуя, обвязанная цепями, символизировала покорение Цезарем Британии по другую сторону пролива.

Тем не менее каждый узнал победителя в роскошной золотой колеснице, облаченного в пурпурную тогу и в красных кожаных парадных сапогах. Позади него стоял раб и держал над его головой золотой венец Юпитера. И хотя тот же раб время от времени шептал на ухо Цезарю традиционные слова «помни о смерти», чтобы он не особенно превозносился, триумфатор, по‑видимому, засомневался в том, что он смертен, когда слышал восторженные возгласы и восклицания толпы, словно она лицезрела самого Бога.

Воины маршировали под звуки гобоев и цитр и, внося свой вклад в музыкальное сопровождение, среди других насмешливых песен распевали и такую:

Галлов Цезарь покоряет, Никомед же Цезаря:

Нынче Цезарь торжествует, покоривший Галлию…[305].

Это был явный намек на инцидент гомосексуального свойства, будто бы произошедший в начале карьеры их полководца. Цезарю едва ли понравилась такая самодеятельность, и его настроение не поднялось, когда вдруг сломалась ось его колесницы, что было плохим предзнаменованием. Но ему, так или иначе, пришлось на коленях подниматься по ступеням храма Юпитера на вершине Капитолийского холма в соответствии с древним обычаем совершения молебствия. В тот вечер «на Капитолийский холм он вступил при огнях, сорок слонов с факелами шли справа и слева»[306], и потом в торжественной процессии они сопровождали его до дома. Празднование галльского триумфа завершилось традиционной казнью неприятельского предводителя, в данном случае храброго Верцингеторига, шесть лет до этого содержавшегося в плену.

Победе над Египтом, или, точнее, над Птолемеем XIII, его сторонниками и александрийцами, посвящался второй триумф Цезаря. На платформах везли огромные модели пирамид, знаменитого Фаросского маяка даже с горевшим сигнальным огнем и статую Нила в виде лежащего бога. Толпа громкими возгласами приветствовала полотна с изображением расправы над убийцами Помпея – Потином и Ахиллой, но ее огорчило появление Арсинои в золотых цепях под конец триумфального шествия. Видевшие своими глазами, какая участь постигла Верцингеторига, римляне проявили такое сочувствие к царевне, что Цезарь, желая снова расположить их к себе, проявил свое знаменитое милосердие и позволил ей удалиться в Эфес, где она нашла приют в святилище Артемиды. Место ссылки для Арсинои определили не без участия ее единокровной сестры Клеопатры, которая сама там раньше находилась в изгнании десять лет.

Третий триумф проводился с элементами юмора. В разыгрываемых сценах сын Митридата Фарнак убегал от Цезаря, а на огромном плакате было написано «Veni, vidi, vici» – «Пришел, увидел, победил», то есть текст сообщения, отправленного Цезарем в сенат и краткостью изложения подчеркивающего быстроту, с которой он одержал победу. В четвертом триумфе – «африканском», отражавшем его последнюю победу при Тапсе над сторонниками Помпея, побежденного и теперь покойного царя Юбу I представлял его четырехлетний сын Юба, а на натуралистических полотнах были изображены римские союзники Помпея, совершающие самоубийство: Катон вспарывал себе живот, тесть Помпея бросался в море, а Петрея пронзали мечом. Хотя имена персонажей не назывались, картины служили неприятным и наглядным напоминанием некоторым в сенате, что основными противниками Цезаря являлись сограждане‑римляне. И все же, несмотря на чувства, вызванные у народных масс бесконечными перипетиями борьбы за власть между представителями элитного меньшинства, четыре отпразднованных Цезарем триумфа имели громадный успех, и щедрыми пирами и устроенными с большим размахом развлечениями диктатор склонил народ на свою сторону.

После того как сторонникам Цезаря раздали военные награды, в том числе тщедушному, но необычайно способному шестнадцатилетнему внуку его сестры Юлии, Гаю Октавию (Октавиану), сыновья вассальных царей из Малой Азии и Вифинии устроили пляски с мечами. Среди драматических постановок была показана пьеса ведущего драматурга Децима Лаберия, содержавшая политические выпады против Цезаря, например, такие: «смотри, как легко старик может поскользнуться» или «тот, кого многие боятся, сам должен бояться многих». Цезарь сделал вид, что к нему это не имеет никакого отношения, и за постановку пожаловал автору пять тысяч золотых монет.

На беговых дорожках цирка, специально расширенного по такому случаю, после скачек устроили гонки на колесницах – самые популярные спортивные состязания в Древнем мире. Их очень любила предшественница Клеопатры, Береника II, чьи лошади выиграли гонку на Немейских играх в Греции. Этот спорт также любили римляне, и некоторые прославленные гонщики вызывали такие сильные эмоции, что когда кремировали одного из них, какой‑то страстный почитатель бросился на его погребальный костер.

В течение трех дней на Марсовом поле проводились атлетические соревнования, а после них – гладиаторские бои. До постройки в 29 году до н. э. первой в Риме арены они происходили здесь или на самом форуме. Служившие сначала для демонстрации аристократической доблести, они постепенно превратились в кровопролитные схватки, спонсируемые общественными деятелями для получения поддержки со стороны широких масс. После таких зрелищ простой люд шел в забегаловки прохладиться или покупал у торговцев сувенирами выгравированные кубки или терракотовые статуэтки любимых бойцов. Некоторые женщины так увлекались своими кумирами, что наносили им «поздравительные визиты» после успешного выступления. Гладиаторы славились своими сексуальными способностями, и даже жены сенаторов шли на все, желая переспать с таким мужчиной. И пусть весь в шрамах и часто изуродованный, «все же гладиатором он был»[307]. Даже если их любимца убивали и его тело оттаскивали с арены рабы, изображавшие римского бога Меркурия или египетского Анубиса, его кровь пользовалась большим спросом как заживляющее средство и афродизиак. Даже копье, от которого он принял смерть, использовалось в ритуалах рождения и свадебных обрядах.

Под влиянием различных культур, воспринимаемых разраставшейся Римской империей, варьировались гладиаторские стили от тяжеловооруженных мирмиллонов, обычно выступавших против ретиариев, вооруженных сетью и трезубцем, до эсседариев, сражавшихся на колеснице. Последние появились в римской армии, как считали, по инициативе самого Цезаря, который видел таких воинов в Британии. Были даже гладиаторы‑женщины, одевавшиеся как амазонки. Некоторые из них поклонялись Исиде и Анубису. Хотя их критиковали те, кто задавался вопросом, «разве может быть стыд у этакой женщины в шлеме, любящей силу, презревшей свой пол»[308], у них нашлось много почитателей.

Конечно, триста двадцать пар одетых в серебряные доспехи гладиаторов Цезаря произвели сильное впечатление, как и пара римских аристократов, схватившихся не на жизнь, а на смерть на форуме. Еще в этих спектаклях принимали участие сражавшиеся с дикими зверями бестиарии, североафриканские телегении, которые серповидными стрекалами раздразнивали диких зверей. Для таких зрелищ незадолго до этого проконсул провинции Африка прислал четыреста львов и жирафов.

Все эти мероприятия Цезарь проводил в память о своей покойной дочери Юлии как погребальные игры. Кульминацией представлений стало сражение между двумя армиями, в котором с каждой стороны участвовало до пятисот пехотинцев, тридцать всадников и двадцать слонов. Центральную часть дорожек для гонок на колесницах в цирке освободили, чтобы армии могли сойтись и сражаться. Под конец на искусственном озере, вырытом специально по такому случаю, состоялось морское сражение между многовесельными египетскими и тирскими кораблями.

Под впечатлением увиденного в Египте, где уже давно устраивались пышные празднества, когда власть хотела расположить к себе простой люд, Цезарь украсил весь центр Рима полотнищами галльского полотна, шелка с острова Кос и, по‑видимому, хлопковой ткани, впервые привезенной из Индии Александром. Из всей этой дорогой материи сделали навесы, протянувшиеся от особняка Цезаря над Священной дорогой и всем форумом до Капитолия, «и ничто не могло сравниться с такой замечательной декорацией, даже устроенные им гладиаторские игры»[309]. Под навесами для всенародного пиршества выставили не менее двадцати двух тысяч столов с угощениями из мяса и дорогого морского угря, поставленного из рыбных хозяйств богатого двоюродного брата Цезаря, и громадным количеством прекрасного фалернского вина.

Неудивительно, что народ валом повалил в Рим, дабы не пропустить такое событие. Много приезжих «ночевало в палатках по улицам и переулкам»[310]. При таком столпотворении неизбежно были пострадавшие. В возникшей давке насмерть затоптали двух сенаторов.

Рим никогда еще не видел ничего подобного, и после блестяще проведенной Цезарем пиаровской кампании, в одночасье сделавшей его знаменитостью, которую поддерживала толпа, сенат оказался совершенно бессильным против диктатора, не имевшего себе равных. Хотя Цицерон произнес несколько хвалебных, но не искренних речей о великих свершениях вернувшегося на родину героя, в то же время намекая, что тот должен как можно скорее восстановить республику, у Цезаря были другие планы. И чтобы их полностью осуществить, он рассчитывал на помощь своей союзницы Клеопатры Египетской. С этой целью Цезарь вызвал ее в Рим, где она пробудет почти два года.