Объясните мне, Бога ради, что такое исихазм. Я слышал столько разных объяснений, что голова пухнет. Просто скажите, как на лекции

- Исихазм - по-гречески “молчание”, высшая форма молитвенного сосредоточения. Когда молитву творишь не устами, а сердцем, и она творится в тебе непрерывно. Специально этим словом называют монашеское движение XIV-XV веков. Одна из интереснейших черт этого движения в том, что исихастская партия не чуждалась и политики - именно исихасты настояли на том, чтобы Константинополь увидел центр общерусской церковно-национальной жизни в Москве, а не в Вильнюсе… Так что Москва стала столицей России не без участия исихастов. Тем, кто склонен путать Церковь с этнографическим центром, будет небезынтересно также узнать, что константинопольский патриарх Филофей, который и «продавил» это решение об официальном признании Москвы преемницей Киева как общерусской столицы, был этническим евреем…[67]

Зачем священники носят бороды?

- Меня удивляет этот вопрос. Если бы мы с вами сидели где-нибудь в Египте, там его можно было бы обсуждать. Но в нашем северном климате отказываться от лишнего шарфа? Зачем?

Но я не буду защищать бороды. По той причине, что эта традиция не церковная, а национальная. Посмотрите на древние античные скульптуры и портреты: греки - язычники-философы - всегда с бородой, римские патриции всегда «босолицые». Так что эта традиция нерелигиозная, культурная. И соответственно христианство не стало её менять, ни в одном случае, ни в другом, оставив и греков и римлян с их эстетическими привычками.

Потом, правда, на Руси появилось более искусное объяснение: мы не бреем бород, подобно библейским назореям. Однако, по назорейским обетам не только бритва не должна была касаться их головы, но и вино не должно было касаться их уст. У нас же очень странное назорейство: брад мы не бреем, но от вина не отказываемся. Поэтому я не отношусь всерьёз к такому объяснению нашего «длиннобрадия».

Священники говорят: надо чаще бывать в храме. А если я не имею такой возможности? Достаточно ли домашней веры?

В храм мы идем для того, чтобы стать христианами. Ведь христианином человек становится не тогда, когда читает книгу о Христе и даже не тогда, когда молится. А тогда, когда он воспринимает то, что Бог передает ему. Потому что христианство – единственная религия в мире, которая говорит не о том, какие жертвы люди должны приносить богам, но о том, какую жертву Бог приносит людям. Поэтому я иду в храм, чтобы принять Его жертву мне, Его плоть и кровь, которые Он дает мне. Если человек живет вне литургической жизни, его душа потихоньку начинает дичать. Точнее, дух – потому что душу еще можно кормить книгами, интернетом, еще чем-то. Но дух без Духа – дичает. Как если бы человек, живя вдали от булочной, читал бы книги по хлебопекарному делу, но сам к хлебу не прикасался бы.

А если душа не лежит к храму? Священник не устраивает?

- Для москвича этот вопрос решается легко: в столице больше восьмисот священников. Достаточно легко можно выбрать священника по душе, по созвучию ваших душ. Но, кстати, чем меньше по-человечески приятен священник, тем на самом деле больше духовное содержание моей исповеди. Это исповедь Всевышнему, а не священнику. Кроме того, следует помнить то, что священник говорит о себе на исповеди: я только свидетель, а человек приходит к Богу.

В покаянии я, как занозу, вытаскиваю из себя свое прошлое. Ведь об одном и том же эпизоде можно рассказывать по-разному. Можно хвастаться: мужики, я вчера с такой бабой вечер провел! Да, как и на исповеди, это будет рассказ о реальном событии, но оценка-то его будет скорее восторженная, чем покаянная. Это не исповедь. А если человек о том же событии рассказывает в покаянии, то, значит, он хочет, чтобы этот вечер греха был стерт из его жизни. Он уже стыдится этого поступка, считает, что в ту минуту он не был собой настоящим. Так вот, когда происходит такой расслоение личности – «я тогдашний» и «я настоящий» - тогда человеку предлагается: расскажи об этом поступке в присутствии другого. Наличие другого человека на исповеди перед Богом – критерий, который показывает, насколько серьезно отчуждение человека от отторгаемого им его прошлого.