Глава 6. Внимательность к уму

Часто под внимательностью подразумевается наблюдательность. Но это не должно создавать впечатления о том, что внимательность означает наблюдение за чем‑то происходящим. Быть внимательным - это скорее быть наблюдательным, нежели наблюдать за чем‑то. Внимательность подразумевает процесс разумной бдительности, а не механическое занятие простого наблюдения за происходящим. В особенности четвертое основание, внимательность к уму, обладает качествами действия пробужденного разума. Разум четвертого основания представляет собой чувство легкости рук. Если вы достаточно широко откроете окна и двери комнаты, вы сможете сохранить внутреннее чувство помещения и в то же время получить снаружи свежий воздух. Внимательность к уму приносит такого же рода равновесие.

Без наличия ума и его конфликтов мы не в состоянии медитировать, или выработать равновесие, или вообще выработать что бы то ни было в этой области. Поэтому возникающие вследствие деятельности ума конфликты рассматриваются как необходимая часть процесса внимательности. Но в то же время конфликты должны в достаточной степени находиться под контролем, так чтобы мы были в состоянии вернуться к своей внимательности к дыханию. Необходимо поддерживать равновесие. Должна существовать некоторая дисциплина: нам не следует оказываться полностью потерянными в грезах; нам нельзя полностью лишиться той свежести и открытости, когда мы не слишком прочно удерживаем свое внимание. Такое равновесие и есть пробужденность, внимательность.

Люди различных темпераментов вносят в практику медитации различные подходы. Некоторые из них в обращении с собой оказываются чрезвычайно ортодоксальными, фактически устанавливают диктатуру. Другие, наоборот, чувствуют себя крайне свободно: они, так сказать, висят в позе для медитации и дают возможность всему совершаться. Еще другие в своей борьбе колеблются взад и вперед между этими двумя крайностями, не зная в точности, что им делать. То, как мы подходим к ситуации сиденья, очевидно, будет зависеть от различных настроений и типов людей. Но при этом всегда требуется известное чувство точности, а также известное чувство свободы.

Смысл внимательности заключается в том, чтобы находиться вместе со своим умом. Когда вы сидите и медитируете, вы находитесь здесь, вы пребываете со своим умом. Вы пребываете со своим телом, со своим ощущением жизни, или выживания, со своим ощущением усилия. И в то же время вы пребываете со своим умом. Вы находитесь здесь. Внимательность к уму предполагает ощущение присутствия и ощущение точности в понятиях пребывания здесь. Вы присутствуете, поэтому вы не можете не заметить себя. Если же вас здесь нет, вы, пожалуй, можете пропустить себя. Но и это также будет двойным подходом: если вы понимаете, что вас здесь нет, это означает, что вы здесь. Этот факт возвращает вас к тому месту, где вы находитесь, возвращает обратно, к состоянию равновесия.

По существу, весь процесс очень прост. К несчастью, для объяснения простых вещей требуется множество слов, множество грамматических конструкций и целые ярды магнитофонных лент. Однако само дело очень просто; и это дело касается вас и вашего мира. Ничего более. Оно не имеет особого касательства к просветлению или к метафизическому пониманию. Фактически этот простой вопрос не имеет особого касательства и к следующей минуте и к предшествующей минуте. Он касается только очень малого пространства, где вы находитесь.

На самом деле мы действуем на очень малой основе. Мы думаем, что мы велики, необычайно значительны, что мы занимаем все обширное пространство. Мы видим себя, имеющими прошлое и будущее. И мы присутствуем здесь своей «значительной частью». Но если мы возьмем на себя труд ясно вглядеться в себя в этот самый момент, мы увидим лишь песчинку, увидим всего лишь маленьких людей, занятых только этой крошечной точкой существования, которая называется «данным моментом».

Мы в состоянии оперировать только в одной точке за раз; и внимательность к уму подходит к нашему переживанию именно таким образом. Вы находитесь здесь и относитесь к себе на очень простом основании «того». «То» в особенности лишено многих измерений, многих перспектив. Прямые взаимоотношения с этой маленькой точкой данного момента - это и есть суровость в ее правильном понимании. И если мы работаем на такой основе, мы в состоянии начать видеть истину, так сказать, всего дела - начать видеть то, что по‑настоящему означает данный момент.

Это переживание оказывается весьма богатым по содержанию; дело в том, что оно бывает очень личным. Словом «личный» употребляется не в смысле мелочности и усредненности. Идея здесь та, что это переживание является вашим переживанием. Возможно, вы почувствуете искушение поделиться им с кем‑то другим; но тогда оно становится чужим переживанием, а не тем, чего желали бы вы: вам не удастся сделать из рассказанного смесь своего переживания с чужим; вы никогда не сможете сделать этого. Люди по‑разному переживают реальность, и их переживания нельзя смешать друг с другом. Всевозможные завоеватели и диктаторы пытались заставить других воспринять их переживания, пытались создать огромную смесь умов, которые находились бы под контролем одной личности. Но это невозможно; никому не удавалось приготовить подобную духовную пиццу. Таким образом вам необходимо принять тот факт, что ваше переживание является личным. Это личное переживание настоящего момента весьма сильно и весьма очевидно находится здесь; вы даже не в состоянии его отбросить!

Пока речь идет об этом переживании, в практике сиденья или в практике осознания повседневной жизни вы не стремитесь разрешить широкий набор проблем. Вы смотрите на одну ситуацию, которая весьма ограниченна; она настолько ограниченна, что при ней даже нет места для клаустрофобии. Если ее нет, ее нет. Вы ее упустили. Если она есть, она есть. Это и будет мельчайшей точкой внимательности ума, простотой тотальной новизны, тотальной прямотой. Ум функционирует в единичном акте: раз - и еще раз; одна вещь за один раз. Практика внимательности к уму состоит в том, чтобы постоянно находиться здесь, с этим одиночным выстрелом восприятия. Тогда вы получаете полную картину, в которой ничто не упущено: происходит нечто; сейчас происходит нечто; и сейчас происходит нечто. От этого нельзя ускользнуть. Даже если вы настроены на то, чтобы ускользнуть, это тоже будет движением одиночного выстрела, в котором вы можете проявить внимательность. Вы можете быть внимательными к своему бегству - к своим сексуальным фантазиям или к агрессивности.

И всегда происходит одна вещь за раз - в непосредственном, простом движении ума. Поэтому, согласно традиции, в технике внимательности к уму вам рекомендуется, чтобы вы осознавали каждый одиночный выстрел восприятия как ум, как мысль: «Я думаю, что слышу звук; я думаю, что ощущаю запах; я думаю, что мне жарко; я думаю, что мне холодно». В каждом таком восприятии налицо тотальный подход к переживанию - очень точное, очень прямое, единственное движение ума. Вещи всегда происходят непосредственным способом.

Часто мы склонны считать себя очень умными и способными отделаться от прямой природы вещей. Мы чувствуем, что можем обойти эту простоту без выбора, если подойдем к чему‑то с черного хода или сверху, с высоты. Мы полагаем, что таким образом мы сумеем доказать себе, что мы необыкновенно разумны и изобретательны. Мы хитры и ловки. Но все это как‑то не действует. Когда мы думаем, что подходим к чему‑то с черного хода, мы находимся под властью иллюзии: нам кажется, что существует нечто иное, к чему нужен особый подход. Но в такой момент имеется только подход с черного хода. Этот единичный выстрел в подход с черного хода и есть тотальность того, что есть. Мы сами и оказываемся этим черным ходом. Если мы подходим к ситуации сверху вниз, вы, я, каждый человек - все мы оказываемся наверху. Все попадает наверх, и нет ничего другого, куда мы могли бы спуститься, куда могли бы проникнуть для установления контроля. Вообще нет ничего другого. Все дело в одиночном выстреле. Эта реальность одиночного выстрела и есть все то, что есть. Очевидно, мы можем создать себе иллюзию; мы способны вообразить, что покоряем вселенную, умножившись в сотнях аспектов и личностей победителей и покоренных. Но это состояние подобно состоянию сновидения действительно спящего человека. Есть только одиночный выстрел; все происходит только однажды. Существует только это. Потому‑то здесь применима внимательность к уму.

Таким образом к практике медитации необходимо подходить очень просто и очень основательно. Подобный способ как будто является единственным, который пригоден для нашего переживания того или иного действительного явления, того, чем мы на самом деле являемся. На этом пути мы не впадаем в иллюзию и не воображаем, что способны функционировать за сто человек одновременно. Когда мы теряем эту простоту, мы начинаем беспокоиться о себе: «Когда я сделаю это, произойдет то‑то и то‑то. Что же я буду делать?» Думая, что происходит нечто большее, нежели «это», мы оказываемся вовлечены в надежду и страх в своих взаимоотношениях со всевозможными вещами, которые в действительности не происходят. На самом деле такой способ не действует. Когда мы делаем это, мы делаем это. Если происходит что‑то еще, мы делаем что‑то еще. Но две вещи не в состоянии произойти одновременно. Легко вообразить, что две вещи происходят одновременно, потому что наши переходы от одной к другой могут быть очень быстрыми. Но даже тогда мы делаем только одну вещь за раз. Мы прыгаем взад и вперед, а не находимся одновременно в двух местах, что невозможно.

Идея внимательности к уму состоит в том, чтобы замедлить это пульсирование, эти прыжки вперед и назад. Нам надобно уяснить тот факт, что мы не являемся необычайными умственными акробатами; мы совсем не обладаем хорошим обучением; но даже и необыкновенно хорошо обученный ум не смог бы справиться с таким множеством вещей одновременно - не смог бы справиться даже с двумя. А поскольку вещи очень просты и непосредственны, мы способны сосредоточиваться лишь на одной вещи за раз, осознавать лишь одну вещь, быть внимательными лишь к одной вещи. Эта заостренность, это неприкрытое внимание как будто оказывается главным пунктом.

Необходимо все время пользоваться этой логикой и понять, что даже неприкрытое внимание к тому, что мы делаем, оказывается невозможным. Если вы обладаете неприкрытым вниманием к тому, что делаете, у вас имеется две личности. Одна личность и есть это обнаженное внимание; а вторая делает дело. Подлинное неприкрытое внимание означает, что мы внезапно оказываемся здесь. Вы не обладаете неприкрытым вниманием по отношению к тому, что вы делаете; вы невнимательны к тому, что делаете. Это невозможно. Внимательность - это действие, а также переживание, совершающиеся в одно и то же время. Очевидно, у вас в самом начале, когда вы еще не вступили в подлинную внимательность, может существовать какое‑то отношение; вы можете желать быть внимательными, желать подчиниться, дисциплинировать себя: и это будет проявлением некоторой двойственности. Но затем вы делаете нечто, просто делаете нечто. Это подобно знаменитому изречению дзэн:" Когда я ем, я ем; когда я сплю, я сплю". Вы просто делаете дело - абсолютно ничего не подразумевая при этом, не вкладывая в действие даже внимательности. Когда вы начинаете чувствовать связь со внимательностью, вы начинаете раскалываться. Тогда вы оказываетесь перед собственным сопротивлением, тогда вас начинают беспокоить, явственно атаковать сотни других вещей. Попытки быть внимательными, преднамеренно глядя на себя, включают слишком большую часть наблюдателя. Тогда мы утратили простоту одиночного выстрела.

Глава 7. Вопросы и ответы

Вопрос: Я не понимаю, как действует «семе».

Ответ: Как мы сказали, понятие «семе» эквивалентно уму. Но вместо того, чтобы пользоваться еловом «ум» в качестве существительного, может оказаться более полезным считать это понятие глаголом, например, «знать что‑то», - скажем, «знать свое дело». «Семе» представляет собой активный процесс, потому что мы не в состоянии обладать умом без объекта ума. Ум и его объект представляют собой единый процесс; ум функционирует только по отношению к некоторой точке отсчета. Иными словами, вы не можете ничего увидеть в темноте. Функция зрения состоит в том, чтобы видеть нечто, не являющееся темнотой, какой‑то объект, видимый при свете. Точно так же функция ума состоит в том, чтобы иметь точку отсчета, такой сравнительный нулевой пункт, который будет пережит умом; а это происходит как раз в данный момент в действительности, повсюду.

Вопросы: Я хотел бы знать, не можете ли вы сказать немного больше о том как ум, или мышление, создает мир. Не говорите ли вы о творении в том смысле, что если мы невнимательны к миру, мира не существует? Я чувствую, что вы говорите что‑то еще, кроме этого.

Ринпоче: Видите ли, ум - это весьма простое восприятие; он может существовать только за счет «другого». Иначе он умирает с голоду.

Вопрос: Вы хотите сказать, что ум может существовать только за счет вещей за его пределами?

Ринпоче: Верно. Но существует также и другая возможность: ум способен уйти в этом направлении слишком далеко. Он может пребывать и в одиночестве за счет самого себя -без проекции какой‑либо относительной точки отсчета. Таким образом он оказывается в полной изоляции. С другой стороны, ум не в состоянии функционировать, когда он чересчур загроможден проекциями: в этом случае он утрачивает свою точку отсчета. Следовательно, уму необходимо сохранить некоторое равновесие. Начнем с того, что ум ищет способа обеспечить свое существование, ищет себе сотоварища, друга; и он создает мир. Но когда он начинает получать слишком многое - чересчур много связей, слишком много мира, - он отвергает это, создает в каком‑либо месте небольшое убежище и сражается за него зубами и когтями, чтобы сохранить свое существование. Иногда ум терпит неудачу в этой игре; тогда он перестает быть умом, становится психопатическим, полностью безумным. Как мы говорим об этом, вы «теряете разум», т.е. вы полностью загромождены проекцией мира в целом и не способны функционировать даже на обычном логическом уровне. Такой психоз имеет своим результатом одну из двух крайностей: или переполненность проекциями, или, с другой стороны, отсутствие какого бы то ни было материала для работы ума. Так что ум может существовать только в случае невроза, вызванного нарушением сравнительной ориентировки, а не в случае психоза. Достигнув психотического уровня, ум перестает функционировать как таковой; он становится чем‑то другим, чем‑то ядовитым.

Вопрос: Как же, согласно этой модели, может практика медитации воздействовать на взаимоотношения между умом и миром, с которым сражается этот ум?

Ринпоче: Цель практики медитации - это старания спастись от психоза.

Вопрос: Но все же вы сохраняете мир? Я хочу сказать: вы все‑таки сохраняете в качестве основы невротическое состояние?

Ринпоче: Нет, это не обязательно. Существует другой, альтернативный ум, который не нуждается в невротическом мире. Именно здесь вступает в действие идея просветления. Просветленный ум идет дальше и дальше, выходит за пределы вопросов относительной ориентировки. Ему не приходится поддерживать связь с этим миром; он достигает такого пункта, где ему нет более нужды заострять себя на этом невротическом мире. Есть другой уровень переживания, который также обладает своей точкой отсчета; но там отсчет производится с гораздо большей точностью. В таком случае это точка отсчета без требования; она не нуждается в дальнейших точках отсчета. Это называется отсутствием двойственности. Существует действительная возможность развития на более высоком уровне двойственности; такое развитие не заключает в себе двойственного подхода, как такового; и это называется отсутствием двойственности. Это не значит, что вы растворяетесь в мире или мир становится вами. Тут нет речи о единстве; здесь скорее возникает вопрос о нулевом состоянии.

Вопрос: Ринпоче, каким образом понятие ума, о котором вы говорили, связывается с понятием "я" и стратегией сохранения "я"?

Ринпоче: Ум, как мы сказали об этом, и есть "я". "Я" может сохранять существование лишь в соотношении с точкой отсчета, а не само по себе. Однако я стараюсь представить все дело в самом простом виде и связать его непосредственно с практикой медитации. Если мы думаем, что практика медитации занята работой с нашим "я", это звучит как преувеличение; тогда как если мы просто работаем с умом, это занятие будет для нас действительным, подлинным. Для того, чтобы пробудиться утром, вам надо знать, что это утро; снаружи становится светло, и вы пробуждаетесь. Эти простые вещи являются элементарным примером глубинного "я". "Я" существует и усиливается за счет точек отсчета. Таким образом «семе» - это "я"; да, это "я".

Вопрос: Вы говорили о том, что ум связан только со внешними элементами. А как вы считаете, верно ли это, когда ум функционирует в чисто интеллектуальной сфере, или когда воображение создает, так сказать, свой собственный объект?

Ринпоче: Это тоже внешние элементы.

Вопрос: Но ведь здесь не может быть ничего внешнего. Вы можете находиться в затемненном помещении и воображать, например, что слушаете симфонию, а она будет существовать только в вашем уме.

Ринпоче: Разумеется. Но и это будет внешним фактором. Кажется, в этом все дело. Может быть, и вы в действительности разговариваете не со мной; может быть, вы находитесь в темной комнате и говорите со своей версией меня. В какой‑то мере физическая, видимая ситуация - это не такой уж важный фактор. Любой умственный объект, любое умственное содержание считается внешним явлением.

Вопрос: Я хочу спросить о технике дыхания: имеется ли какая‑то особая причина, почему мы отождествляем себя более с выдохом, нежели со вдохом?

Ринпоче: Здесь дело касается открытости. Вам надо создать особого рода просвет, некоторое пространство, где меньше напряжения. Поскольку вы делаете выдох, вы, без сомнения снова сделаете вдох, так что имеется пространство для своеобразного облегчения. Здесь нет необходимости что‑то наблюдать.

Другой факт заключается в том, что выдох представляет собой выражение выхода из вашей централизованной системы. Выдох не имеет ничего общего с централизацией внутри вашего тела, где обыкновенно все находится в состоянии психосоматической закупорки. Вместо этого, отождествляя себя с выдохом, вы отдаете нечто.

Вопрос: Когда вы говорили об идеях «с плоским дном», вы сказали нечто вроде того, что обладание этим плоским дном - именно оно обеспечивает открытость, или пространство, как противоположность наличию у вашего ума крыльев, как противоположность летучим мыслям и тому подобному. Что же вызывает возникновение этой паники, которая заставила нас отступить и обратиться к книге, которая вынудила нас спасаться бегством от этого чувства беспочвенности?

Ринпоче: Когда вещи приобретают для вас чрезмерную ясность и определенность, возникает сильный страх. Ситуация становится подавляюще острой, прямой и точной, так что вы предпочтете объяснять ее, а не просто признать. Это подобно тому, как если бы вы говорили кому‑то нечто очень простое и прямое - и обнаружили бы, что он отвечает: «Иными словами, вы говорите… та‑та‑та..» Вместо того, чтобы прямо вступить во взаимоотношения с тем, что было сказано, возникает особая склонность, старание исказить ваши слова. Здесь как будто выступает проблема застенчивости перед грубой реальностью, проблема боязни того состояния формы, той предметности, которая существует в нашем мире и на которую никто не глядит прямо. Глядеть прямо на то, что есть, - это высшая форма здравого смысла и просветленного сознания. Кажется, в этом и заключается основной пункт некоторых описаний в «Тибетской книге мертвых», где говорится о приходящем к вам сияющем свете, от которого вы уклоняетесь, который вас пугает. Затем существует также тусклый и соблазняющий свет, исходящий из одной из шести сфер невротического существования; и вы привлечены к нему вместо яркого света. Вы предпочитаете тень реальности. Вот такого рода проблема существует у нас. Часто реальность оказывается столь грубой, оскорбительной и подавляющей, что, взирая на нее, вы чувствуете себя как бы сидящим на лезвии бритвы.

Вопрос: Вы говорили о переживании тела. Есть множество технических приемов и практических методов для обострения чувства тела, где внимание сосредоточивается на физическом ощущении, или на напряженности, или на каком‑нибудь из ощущений, когда вы пытаетесь почувствовать физическое тело. Мне хотелось бы сейчас узнать, какое отношение имеет этот вид практики к практике с дыханием, которую вы описали. Отличаются ли эти виды техники от практики с дыханием, или они подкрепляют ее?

Ринпоче: Ваше дыхание и есть ваше физическое тело, если иметь в виду данный подход к делу. Существуют всевозможные ощущения, переживания, сопровождающие дыхание; это боли, ломота, зуд, приятные чувства и так далее. Вы переживаете все эти факты вместе с дыханием. Дыхание есть основная тема, а прочие явления сопровождают его. Таким образом идея техники дыхания заключается в том, чтобы просто быть весьма точным по отношению к тому, что вы переживаете. Вы вступаете в связь с этим ощущением, когда оно появляется, сопровождая ваше дыхание, не воображая при этом, что вы переживаете свое тело. Такие переживания совсем не являются переживаниями вашего тела. Это невозможно. На самом деле вы никоим образом не находитесь в таком положении, которое позволило бы вам переживать свое тело. Эти ваши переживания суть не более, чем мысли: «Я думаю, что мне больно». Это просто мысли о зуде, о боли и так далее.

Вопрос: Следовательно, вы говорите, что дыхательная техника представляет собой некоторым образом более разумный подход, нежели простая уверенность: «Вот я чувствую свое тело» и создавание на этой основе некоторой проекции?

Ринпоче: Дыхательная техника буквальна, непосредственна. Она прямо видит действительную причину, а не просто старается вызвать какой‑то результат.

Вопрос: Раньше вы говорили, что когда мы сидим здесь, делаем заметки или сосредоточиваем внимание на говорящем и освобождаемся от напряженности, это будет психосоматическим представлением о теле. А психосоматика, как я это понимаю, есть род воображения, воображаемой вещи, что‑то такое, что должно иметь связь с умом, с тем, как ваш ум воздействует на ваше тело. Это подобно психосоматической болезни - ваш ум оказывает некоторое воздействие на ваше тело. Какая здесь связь с тем фактом, что мы сидим тут без напряженности и слушаем говорящего? В чем тут заключается психосоматическое чувство тела?

Ринпоче: Вот в чем суть: что бы мы ни делали в своей жизни, мы не просто делаем, а оказываемся под воздействием ума. Может случиться, что тело, подлинное, действительно тело, будет испытывать давление со стороны психосоматического скоростного темпа ума. Пожалуй, вы возразите на это, что -у вас есть возможность сидеть здесь надлежащим образом, не психосоматически. Однако вся ситуация вашего сиденья здесь была создана психосоматической движущей силой; весь этот случай был приведен ею к этому месту. Поэтому, в своей основе, ваше сиденье здесь было устроено психосоматиеской системой. Если у вас налицо какие‑то психосоматические судороги, и вы подскакиваете, в действительности вы подбрасываете некоторое вещество, которое не является психосоматическим. Это телесное вещество; но оно проявляется в психосоматическом стиле. Его подскоки были вызваны психосоматическим процессом. С этой точки зрения, весь наш мир в своей глубинной основе является психосоматическим; весь процесс жизни состоит из психосоматических зависимостей. Желание слушать учение приходит с началом осознавания собственной зависимости; поскольку вы начали осознавать собственную зависимость, вам хочется создать в дальнейшем такое положение, чтобы новые зависимости освободили вас от существующих.

Вопрос: А не прямые взаимоотношения?

Ринпоче: Видите ли, мы никогда не создаем их, пока не появится особого рода вспышка на уровне просветления. До этого пункта все, что мы делаем, остается непрямым.

Вопрос: Значит, любого рода болезнь, любое воздействие оказывается психосоматическим?

Ринпоче: Психосоматической бывает не только болезнь. Процесс вашего здоровья уже является психосоматическим. Действительная болезнь - это своеобразное внешнее явление наподобие дрожжевых грибков, растущих на верхней части вашей стены.

Вопрос: Ринпоче, вы говорите о принципе «прикоснись и иди». Если у нас возникает какая‑нибудь фантазия, до какого пункта вы позволяете ей развиться прежде чем избавиться от нее?

Ринпоче: Когда она возникла, это уже будет «прикосновением». Затем дайте ей возможность быть такой, какова она есть. Потом она уходит. Здесь - наивысшая точка. Сначала имеет место создание фантазии; далее она достигает зрелости; затем переходит наивысший уровень и потом медленно исчезает или стремится перейти в нечто иное.

Вопрос: Иногда фантазия все более усложняется и превращается в целую эмоциональную завесу.

Ринпоче: Это все равно, что бить издохшую лошадь. Вы просто разрешаете ей прийти, проявить игру своего импульса, своей энергии, а затем всего лишь освобождаетесь от нее. Вы должны вкусить ее, а потом дать ей возможность уйти. Когда вы вкусили ее, вам не рекомендуется далее манипулировать ею.

Вопрос: Когда вы говорите о принципе «прикоснись и иди», очевидно, «прикосновением» будет практика сидячей медитации. Не хотите ли вы также сказать, что бывает такое время, когда подобная внимательность оказывается непосредственной? Иначе говоря, непреходящей? Не считаете ли вы, что в повседневной жизни нам следует просто не проявлять внимательности?

Ринпоче: Я полагаю, здесь налицо какое‑то непонимание. «Прикосновение» и «уход» всегда приходят вместе. Это подобно тому, как всюду, где есть единица, есть и нуль. Ряд чисел, начинающийся с единицы, подразумевает нуль. Числа не имеют смысла, если среди них нет нуля. «Прикосновение» не имеет значения без «ухода»; они одновременны. Эта одновременность и есть внимательность, которая возникает как во время формальной практики сиденья, так и во время переживаний повседневной жизни после медитации.

Вопрос: Ранее вы упомянули отшельника, который чувствует, что сидит на лезвии бритвы, когда вещи стали очень ясными и отчетливыми. Не могли бы вы соотнести это переживание с чувством восхищения во время внимательности к процессу жизни?

Ответ: По существу, это одно и то же переживание. Всегда, когда налицо угроза смерти, ее переживание приносит с собой также и чувство жизни. Как если бы вы приняли пилюлю, зная, что если вы не примете ее, вы умрете. Пилюля связана с угрозой смерти; а вы принимаете ее с таким настроением, что она дает вам возможность жить. Ясное и прямое виденье данного мгновенья подобно приему такой пилюли. Это одновременно и страх смерти, и любовь к жизни.

Вопрос: Как внимательность к жизни способствует этическому поведению, этическому действию?

Ринпоче: В мире сансары дела совершаются без внимательности; мы растем на этом. В результате почти все сделанное нами оказывается в известной мере разъединенным; оно как‑то не вызывает щелчка, не входит в пазы. В нашем подходе в целом налицо нечто нелогичное; мы можем быть разумными и хорошими людьми, но все‑таки за своим фасадом остаемся несколько иными. Существует фундаментальный невроз; и он постоянно наличествует в нашей жизни. Этот невроз в свою очередь создает страдания для других людей и для нас самих. В силу этого обстоятельства люди оказываются ранены, и их реакции вызывают новые страдания. Вот это мы и называем невротическим миром, или сансарой. В действительности никто не чувствует себя хорошо. Даже видимо счастливые времена бывают как‑то смяты, и подспудные течения разочарования, вызванные этим разочарованием, создают дальнейшую подавленность.

Внимательность к жизненному процессу представляет собой полностью иной подход, в котором жизнь считается ценной; к ней, так сказать, относятся со вниманием. Вещи видимы в их собственной закономерности, они не воспринимаются в виде аспектов порочного круга неврозов. Все оказывается связанным, а не разъединенным. Здесь состояние ума становится ясным и понятным; поэтому существует глубинная работоспособность, которая в общем касается того, как нам вести свою жизнь. Мы начинаем грамотно разбираться в стиле всего мира, начинаем расшифровывать его схему. Это и есть исходный пункт; но он никоим образом не будет конечной ступенью. Тут всего лишь начало: мы начинаем видеть, как прочесть мир.

Вопрос: Я действительно не могу представить себе, чтобы переживание походило на нечто такое, что лишено воображения и проекций. Я не могу испытывать чувство участия в мире, просто таком, каков он есть, в котором вещи всего лишь происходят и возникают.

Ринпоче: Хорошо; а вас интересует выяснение этого вопроса?

Слушатель: Полагаю, что да.

Ринпоче: Видите ли, сделать это очень трудно. Причина трудности здесь заключена в том, что это делаете вы. Похоже на то, как если бы кто‑то искал пропавшую лошадь; чтобы искать ее, нужно на ней ехать. Но, с другой стороны, вы, может быть, уже едете на этой потерянной лошади, а все еще продолжаете ее искать. Что‑то вроде этого, можно воспользоваться каким‑нибудь сходным примером.

Понимаете, в действительности нет такой вещи, как конечная реальность. Если бы она существовала, то по одной этой причине ее не могло бы быть. Здесь и заключена проблема. Таким образом, вы возвращаетесь назад, к самому простому. И, кажется, единственное, что вам можно сделать, -это практика. Она достаточно хороша.

Вопрос: В связи с этой вспышкой пробуждения при наличии внимательности к усилию, я все еще не понимаю, откуда и куда мы, как предполагается, возвращаемся.

Ринпоче: Когда происходит эта вспышка, вам не надо выяснять, откуда вы пришли, не надо оценивать происшедшее. Именно это я имею в виду, говоря о том, чтобы не отвлекать посланца. Вы также не нуждаетесь в идее о том, куда вы идете. После вспышки ваше осознание подобно снежинке, выпавшей из облака. Она как‑нибудь усядется на поверхность почвы. У вас нет выбора.

Вопрос: Иногда внимательность к выдоху становится как будто чересчур преднамеренной. Это гораздо более похоже на то, что наблюдатель производит ее по указанию сверху, а не на то, что дыхание и внимательность совершаются одновременно.

Ринпоче: Здесь применим подход по принципу «прикоснись и иди». Вы касаетесь выдоха, а затем отказываетесь от обладания осознанием даже этого действия. Если вы попытаетесь постоянно обладать голым вниманием, тогда у вас возникнет проблема: вы станете очень ригидны, вы будете тянуться вперед. Поэтому вы прикасаетесь к дыханию и уходите вместе с ним. Таким образом существует ощущение свежести, смены воздуха. Оно подобно пульсированию или слушанью музыки: когда вы пытаетесь придерживаться одного такта, вы пропускаете другой. А при подобном образе действий вы начинаете слышать ритм; затем вы слышите также и музыку в ее целостности. То же самое и с любым переживанием. Другой пример - еда. Когда мы едим какую‑то пищу, мы не чувствуем постоянно ее вкуса; он ощущается лишь периодически. Мы как бы парим над своим интересом; мы всегда только касаемся наивысшего пункта своего интереса. Так что стиль практики внимательности, выраженный в принципе «прикоснись и иди», заимствован из глубинного стиля ума. Если вы идете по этому пути, тогда не возникает никакой проблемы.

Вопрос: Я немного понимаю, каким образом внимательность к уму оказывается движением одиночного выстрела. Но в дальнейшем, если в дело вступает усилие, она более не кажется одновременной или спонтанной.

Ринпоче: Усилие проявляется только время от времени - в начале действия, в его середине и в конце. Например, вы держите этот микрофон, потому что вас интересует возможность задать вопрос. Сейчас, когда вы слушаете ответ, вы забыли о том, что держите микрофон; но то первоначальное усилие все еще нависает над ситуацией; вы продолжаете держать микрофон и не отбрасываете его. Таким образом в нашем усилии наличествует много колебаний вперед и назад; оно не поддерживается на постоянном уровне. Поэтому вам не требуется непрерывное напряжение, постоянное подталкивание. Если вы поступаете подобным образом, тогда нет практики, нет медитации; все дело превращается в одно большое усилие, тогда как при существовании неизменного чередования переноса усилия создано пространство для медитации. Если вы находитесь в состоянии усилия на все сто процентов, вы портите все дело, вы заглушаете его. Не осталось ничего, кроме груды напряженных мускулов, которая сидит в середине поля действия. То же неизменно происходит и в жизненных ситуациях. Это так похоже на попытку замесить тесто: если вы замесите его слишком круто, на руках у вас совсем не будет оставаться его следов, и вам придется только толкаться руками в доску стола. Вы можете замесить тесто круто, если у вас есть чувство, что цель густого замеса состоит в том, чтобы работать с тестом. Тогда у вас произойдет некоторый компромисс, в дело вступит известная разумность. А без нее одно лишь усилие просто убивает практику.

Вопрос: Без применения своеобразной необычайной преднамеренности вся практика медитации кажется сплошной фантазией. У меня как будто почти не остается времени на взаимоотношения с дыханием. В основном эта практика оказывается просто сиденьем в состоянии сна наяву - или же весьма преднамеренными, неуклюжими стараниями как‑то вступить во взаимоотношения с дыханием.

Ринпоче: Что же, идите и садитесь.

Вопрос: А что мне делать? Что делать, когда я сижу?

Ринпоче: Сидеть.

Вопрос: И это все? А как насчет работы с дыханием?

Ринпоче: Сидите. Продолжайте сидеть. Просто продолжайте практику. Сидите.