Часть третья. Гейл Винанд 5 page

- Не разделяю ваших вкусов.

- Ни в какой области? Ни в скульптуре, ни в архитектуре?

- В отношении архитектуры - определённо.

- А вам не кажется, что именно этого вам не следовало бы говорить?

- Вероятно.

Он посмотрел на неё и сказал:

- А вы интересная.

- Это не входило в мои намерения.

- Это ваша третья ошибка.

- Третья?

- Первая связана с мистером Тухи. В данных обстоятельствах можно было ожидать, что вы начнёте восхвалять его. Цитировать его, опираться на его огромный авторитет в вопросах архитектуры.

- Но можно было ожидать, что вы знаете, что такое Эллсворт Тухи. И к чему тогда были бы цитаты?

- Я рассчитывал сказать это вам, если бы вы дали мне такую возможность.

- Это было бы забавно.

- Вы ожидали, что вас будут здесь забавлять?

- Да.

- Рассказом о статуе? - Это была единственная уязвимая точка, которую он обнаружил.

- Нет. - Голос её стал резким. - Не о статуе.

- Скажите, когда она была создана и для кого?

- Это ещё одно, о чём забыл мистер Тухи?

- По всей видимости.

- Вы помните скандал со зданием, которое называли храмом Стоддарда? Два года назад. Вас здесь в это время не было.

- Храм Стоддарда?.. Кстати, откуда вы знаете, где я был два года назад?.. Минутку. Храм Стоддарда. Вспоминаю: святотатство вместо церкви или нечто подобное, что дало повод библейской команде устроить детский крик на лужайке.

- Да.

- Там была… - Винанд осёкся. И заговорил тем же тоном, что и она, - резко, с усилием: - Там был скандал вокруг статуи обнажённой женщины.

- Именно.

- Понимаю.

Он немного помолчал, затем резко, как будто сдерживая приступ гнева, источник которого она не могла угадать, начал:

- В это время я был где-то рядом с Бали[71]. Мне неприятно, что весь Нью-Йорк видел статую до меня. Но на яхте я не читаю газет. Я отдал приказ вышвырнуть за борт любого, кто принесёт на яхту газету Винанда.

- Так вы не видели даже фотографий храма Стоддарда?

- Нет. Здание было достойно статуи?

- Статуя была почти достойна здания.

- Оно ведь было разрушено, правда?

- Да. С помощью газет Винанда.

Он пожал плечами:

- Помню, для Альвы Скаррета это были славные деньки. Большая сенсация. К сожалению, я всё пропустил. Но Альва хорошо поработал. Да, кстати, откуда вы узнали, что я отсутствовал, и почему сам факт моего отсутствия остался в вашей памяти?

- Эта сенсация стоила мне работы у вас.

- Работы? У меня?

- Разве вы не знаете, что раньше моё имя было Доминик Франкон?

Его плечи под пиджаком модного покроя подались вперёд - знак растерянности и беспомощности. Он просто смотрел на неё несколько секунд, затем сказал:

- Нет.

Безразлично улыбнувшись, она сказала:

- Кажется, Тухи хотелось всё как можно больше усложнить для нас обоих.

- К чёрту Тухи. Мне надо с этим разобраться. Ничего не понимаю. Так вы - Доминик Франкон?

- Была.

- И вы работали здесь, в этом здании?

- Шесть лет.

- А почему я раньше вас никогда не встречал?

- Уверена, что вы не встречаетесь с каждой вашей служащей.

- Я думаю, вы понимаете, что я имею в виду.

- Хотите, чтобы я выразила это за вас?

- Да.

- Почему я не пыталась встретиться с вами раньше?

- Да.

- У меня не было желания.

- А вот этого я как раз и не понимаю.

- Мне следует пропустить это мимо ушей - или понять?

- С вашей красотой и знанием моей репутации отчего же вы не пытались устроить свою карьеру в «Знамени»?

- Мне никогда не хотелось настоящей карьеры в «Знамени».

- Почему?

- Возможно, по той же причине, которая заставила вас запретить газеты Винанда на своей яхте.

- Это неплохая причина, - спокойно согласился он. Потом спросил беззаботным тоном: - Интересно, что же вы сделали, что я вас уволил? Пошли против нашей политики, скорее всего?

- Я пыталась защитить храм Стоддарда.

- Вы что, не могли придумать ничего лучше, чем проявить искренность в «Знамени»?

- Я рассчитывала сказать это вам, если бы вы дали мне такую возможность.

- Забавлялись?

- Тогда - нисколько. Мне нравилось здесь работать.

- Кажется, в этом здании вы одна такая.

- Одна из двоих.

- А кто второй?

- Вы, мистер Винанд.

- Не будьте так уверены. - Подняв голову, он увидел в её глазах лёгкую насмешку и сказал: - Вы хотели поймать меня на подобном заявлении?

- Пожалуй, - спокойно ответила она.

- Доминик Франкон… - произнёс он. - Мне нравились ваши статьи. Я почти жалею, что вы пришли не просить вернуть вас на прежнюю работу.

- Я пришла договориться о Стоунридже.

- Ах да, конечно. - Он откинулся в кресле, приготовившись наслаждаться длинной речью, призванной его убедить. Он подумал, что интересно услышать доводы, к которым она прибегнет, и увидеть, какова она в роли просительницы. - Так что же вы хотели мне сказать по этому поводу?

- Я бы хотела, чтобы вы отдали этот заказ моему мужу. Я понимаю, конечно, что у вас нет причин это делать, - если взамен я не соглашусь переспать с вами. Если это является для вас достаточно веской причиной, я согласна.

Он молча смотрел на неё, не позволяя себе никак проявить свою реакцию. Она смотрела слегка удивлённо: что же он медлит, будто её слова не заслуживают внимания. Ему не удалось, хотя он напряжённо искал, увидеть на её лице ничего, кроме неуместно невозмутимой невинности.

Он сказал:

- Именно это я и намеревался предложить. Но не так грубо и не при первой встрече.

- Я сэкономила ваше время и помогла обойтись без лжи.

- Вы очень любите своего мужа?

- Я презираю его.

- У вас огромная вера в его художественный гений?

- Я полагаю, он третьеразрядный архитектор.

- Так почему же вы это делаете?

- Это меня забавляет.

- Я думал, что я единственный человек, руководствующийся этим принципом.

- Не обращайте внимания. Я не верю, чтобы вы когда-нибудь считали оригинальность желанной добродетелью, мистер Винанд.

- Так вам безразлично, получит ваш муж Стоунридж или нет?

- Абсолютно.

- И у вас нет никакого желания спать со мной?

- Никакого.

- Я мог бы восхищаться женщиной, которая способна разыграть такую сцену. Но ведь вы не играете.

- Не играю. И, пожалуйста, не восхищайтесь мной. Я хотела бы избежать этого.

Когда он улыбался, явных движений лицевых мускулов не требовалось; что-то похожее на усмешку всегда было на его лице, просто на мгновение она проступала резче, а затем вновь пряталась. Сейчас усмешка стала видна отчётливее.

- Фактически, - начал он, - что ни говори, ваша основная цель - я. Желание отдаться мне. - Он заметил взгляд, который она не сумела скрыть, и добавил: - Нет, не радуйтесь, что я допустил столь грубую ошибку. Я говорю это не в обычном смысле. Совсем наоборот. Разве вы не сказали, что считаете меня предпоследним человеком в мире? Вам не нужен Стоунридж. Вы хотите продаться из самых низменных побуждений самому низкому из людей, которого вам удалось найти.

- Я не ожидала, что вы поймёте, - просто сказала она.

- Вы хотите - так делают иногда мужчины, но не женщины - выразить через половой акт полнейшее презрение ко мне.

- Нет, мистер Винанд. К себе.

Тонкая линия его рта слегка дрогнула, как первый намёк на откровенность - непроизвольный, а потому говорящий о слабости, - и он очень следил за своими губами, говоря:

- Большинство людей из кожи вон лезут, стараясь убедить себя, что они себя уважают.

- Согласна.

- И конечно, это стремление к самоуважению является доказательством его отсутствия.

- Согласна.

- Следовательно, вы понимаете, что означает стремление презирать самого себя.

- То, что ничего у меня из этого не выйдет.

- Никогда.

- Не ожидала, что вы и это поймёте.

- Я не хочу больше ничего говорить - вы можете перестать считать меня предпоследним человеком на свете, и я перестану подходить для вашей цели. - Он поднялся. - Должен ли я выразить официально, что принимаю ваше предложение?

Она склонила голову в знак согласия.

- Если быть откровенным, - сказал он, - мне всё равно, кого выбрать для строительства Стоунриджа. Я никогда не нанимал хороших архитекторов для того, что строил. Я давал народу то, что он хочет. На этот раз мне захотелось подобрать что-то получше, потому что я устал от неумёх, которые на меня работают, но выбирать без определённых критериев весьма трудно. Думаю, вы не будете возражать. Я действительно вам благодарен - вы даёте мне намного больше, чем я смел надеяться.

- Я рада, что вы не сказали, что всегда восхищались гением Питера Китинга.

- А вы не сказали, как счастливы пополнить собой список выдающихся любовниц Гейла Винанда.

- Можете радоваться, если хотите, но я полагаю, что мы поладим.

- Вполне возможно. По крайней мере вы дали мне новую возможность: делать то, что я делал всегда, но честно. Могу ли я начать отдавать вам приказы? Я не хочу притворяться, будто это нечто иное.

- Если хотите.

- Вы отправитесь со мной в двухмесячное путешествие на яхте. Отплываем через десять дней. Когда мы вернёмся, вы будете вольны возвратиться к мужу - с контрактом на Стоунридж.

- Слушаюсь.

- Я хотел бы встретиться с вашим мужем. Не пообедаете ли вы оба со мной в понедельник?

- Да, если хотите.

Когда она поднялась, чтобы уйти, он спросил:

- Могу ли я сообщить вам разницу между вами и вашей статуей?

- Нет.

- Но я хочу. Есть что-то пугающее в одних и тех же элементах, использованных в двух композициях на противоположные темы. Всё в этой статуе - тема восторга. Но ваша собственная тема - страдание.

- Страдание? Я не отдавала себе отчёта в том, что выказала страдание.

- Вы - нет. Именно это я и имел в виду. Ни один счастливый человек не бывает настолько нечувствителен к боли.

Винанд позвонил своему галерейщику и попросил его устроить закрытую выставку работ Стивена Мэллори. Встречаться с Мэллори лично он отказался, так как никогда не встречался с людьми, творчество которых ему нравилось. Торговец весьма спешно выполнил заказ. Винанд купил пять вещей из того, что ему показали, и заплатил больше того, на что мог рассчитывать торговец.

- Мистеру Мэллори будет любопытно узнать, - сказал тот, - что привлекло ваше внимание.

- Я видел одну из его работ.

- Какую?

- Не имеет значения.

Тухи рассчитывал, что Винанд позвонит ему после встречи с Доминик. Винанд не позвонил. Несколько дней спустя, случайно увидев Тухи в отделе местных новостей, Винанд громко спросил его:

- Мистер Тухи, так ли много людей пытались вас убить, что вы не помните их имён?

Тухи улыбнулся и ответил:

- Я уверен, что это хотели бы сделать многие.

- Вы льстите окружающим, - сказал Винанд и вышел.

Питер Китинг разглядывал шикарный зал ресторана. Это было место для самой избранной публики и самое дорогое в городе. Китинга распирало от радости, когда он возвращался к мысли о том, что он гость Гейла Винанда.

Он пытался не смотреть на изысканно элегантного Винанда, сидевшего напротив него за столом. Он благословлял Винанда за то, что тот выбрал для встречи общественное место. Народ глазел на Винанда - осторожно, но глазел, - и внимание распространялось на гостей за его столом. Доминик сидела между двумя мужчинами. На ней было белое шёлковое платье с длинными рукавами и воротником-капюшоном; монашеское одеяние создавало потрясающий эффект вечернего платья только потому, что так явно не соответствовало этому назначению. На ней не было драгоценностей. Её золотистые волосы были уложены шапочкой. Тяжёлый белый шёлк при движении с холодной невинностью подчёркивал очертания тела, - тела, публично приносимого в жертву и не нуждавшегося в том, чтобы его скрывали или желали. Китинг находил платье непривлекательным. Он заметил, что Винанд, кажется, им восхищался.

Какой-то массивный человек из-за стола в отдалении напряжённо смотрел в их сторону. Затем эта тяжёлая фигура поднялась на ноги, и Китинг узнал Ралстона Холкомба, который поспешил к ним.

- Питер, мой мальчик, так рад тебя видеть, - жужжал он, тряся его руку, кланяясь Доминик и намеренно не замечая Винанда. - Где ты скрывался? Почему тебя совсем не видно? - Три дня назад они вместе завтракали.

Винанд поднялся и стоял, вежливо склонившись вперёд. Китинг колебался, затем с явным нежеланием произнёс:

- Мистер Винанд - мистер Холкомб.

- Неужели тот самый мистер Гейл Винанд? - воскликнул Холкомб с великолепно разыгранной невинностью.

- Мистер Холкомб, если вы встретите одного из братьев Смит с этикетки капель против кашля, вы его узнаете? - спросил Винанд.

- Господи… полагаю, что да, - заморгал глазами Холкомб.

- Моё лицо, мистер Холкомб, для народа так же банально.

Холкомб пробормотал несколько благожелательных общих фраз и испарился.

Винанд тепло улыбнулся:

- Не стоило бояться представлять мне мистера Холкомба, мистер Китинг, даже если он архитектор.

- Бояться, мистер Винанд?

- Не нужно, потому что всё уже договорено. Разве миссис Китинг не сказала вам, что Стоунридж ваш?

- Я… нет, она не сказала… Я не знал… - Винанд улыбался, улыбка оставалась на месте, как приклеенная, и Китинг чувствовал, что его вынуждают продолжать. - Я не очень надеялся… Не так скоро… конечно, я полагал, что этот обед может быть знаком… поможет вам решить… - и непроизвольно у него вырвалось: - Вы всегда разбрасываетесь такими сюрпризами, вот так, раз и всё?

- При первой же возможности, - серьёзно согласился Винанд.

- Я приложу все силы, чтобы заслужить эту честь и оправдать ваше доверие, мистер Винанд.

- Нисколько не сомневаюсь, - сказал Винанд.

Этим вечером он почти не обращался к Доминик. Казалось, всё его внимание сосредоточилось на Китинге.

- Общество благожелательно отнеслось к моим прежним попыткам, - говорил Китинг, - но я сделаю Стоунридж своим лучшим творением.

- Это весьма серьёзное обещание, учитывая замечательный список ваших работ.

- Я не надеялся, что мои работы достаточно интересны, чтобы привлечь ваше внимание, мистер Винанд.

- Но я их хорошо помню. Здание «Космо-Злотник» - это чистый Микеланджело. - Лицо Китинга расплылось в улыбке от невероятной радости, он знал, что Винанд разбирается в искусстве и не позволил бы себе такое сравнение без веской на то причины. - Здание банка «Пруденшал» - подлинный Палладио[72]. А универмаг Слоттерна позаимствован у Кристофера Рена… - Лицо Китинга сменило выражение. - Подумайте, какую компанию знаменитостей я получил, заплатив только одному. Разве это плохая сделка?

Китинг улыбнулся одеревеневшим лицом и произнёс:

- Мне доводилось слышать о вашем бесподобном чувстве юмора, мистер Винанд.

- А не доводилось ли вам слышать о моём описательном стиле?

- Что вы имеете в виду?

Винанд полуобернулся на своём стуле и посмотрел на Доминик, будто разглядывал неодушевлённый предмет.

- У вашей жены прекрасное тело, мистер Китинг. Её плечи чересчур узки, но это великолепно сочетается со всем остальным. Её ноги чересчур длинны, но это придаёт ей элегантность линий, которую можно увидеть в хорошей яхте. Её груди великолепны, вы не находите?

- Архитектура - занятие грубое, мистер Винанд, - попытался рассмеяться Китинг. - Она не позволяет человеку заниматься высшими видами философствования.

- Вы меня не поняли, мистер Китинг?

- Если бы я не знал, что вы джентльмен, я мог бы вас неправильно понять, но вам меня не обмануть.

- Я как раз и не хочу вас обманывать.

- Я ценю комплименты, мистер Винанд, но мне трудно вообразить, что мы должны говорить о моей жене.

- Отчего же, мистер Китинг? Считается хорошим тоном говорить о том, что у нас есть - или будет - общего.

- Мистер Винанд, я… я не понимаю.

- Должен ли я объяснять?

- Нет, я…

- Нет? Тогда мы оставляем тему Стоунриджа?

- О, давайте поговорим о Стоунридже! Я…

- Но мы об этом и говорим, мистер Китинг.

Китинг обвёл глазами зал. Он подумал, что такие вещи не делаются в подобных местах; праздничное великолепие зала превращало всё в чудовищную нелепость; он предпочёл бы очутиться в мрачном подвале. Он подумал: «Кровь на камнях мостовой - да, но не кровь на ковре в гостиной…»

- Теперь я понимаю, что это шутка, мистер Винанд, - сказал он.

- Моя очередь восхищаться вашим чувством юмора, мистер Китинг.

- Такие вещи… не делаются…

- Ну, вы совсем не это имеете в виду, мистер Китинг. Вы считаете, что они делаются постоянно, но о них просто не говорят вслух.

- Я не думал…

- Вы думали об этом до того, как прийти сюда. Но не возражали. Согласен, я веду себя отвратительно. Я нарушаю все законы милосердия. Быть честным - чрезвычайно жестокое дело.

- Пожалуйста, мистер Винанд, давайте… оставим это. Я не знаю, как себя вести.

- Ну это просто. Вам следует дать мне пощёчину. - Китинг хихикнул. - Вам надо было сделать это несколько минут назад.

Китинг заметил, что его ладони стали влажными, он пытался перенести вес своего тела на руки, которые вцепились в салфетку на коленях. Винанд и Доминик продолжали медленно и красиво есть, как будто они сидели за другим столом. Китинг подумал, что перед ним два совсем не человеческих тела; свечение хрустальных подвесок в зале казалось радиоактивным излучением, и лучи проникали сквозь тела; за столом остались только души, облачённые в вечерние костюмы. Человеческой же плоти не было. Они были ужасны в своём новом облике, ужасны, потому что он ожидал увидеть в них своих мучителей, а обнаружил полнейшую невинность. Он с удивлением подумал - что же они видят в нём, что скрывает его одежда, если не стало его телесной формы?

- Нет? - спрашивал Винанд. - Вам не хочется делать этого, мистер Китинг? Но конечно, вы и не обязаны. Просто скажите, что вы ничего не хотите. Я не возражаю. Тут, за столом напротив, сидит Ралстон Холкомб. Он может с таким же успехом, как и вы, построить Стоунридж.

- Я не понимаю, что вы имеете в виду, мистер Винанд, - прошептал Китинг. Глаза его были устремлены на томатное желе на тарелке с салатом; оно было мягким и слегка подрагивало; его мутило от вида желе.

Винанд повернулся к Доминик:

- Помните наш разговор о некоем стремлении, миссис Китинг? Я сказал, что для вас оно безнадёжно. Посмотрите на своего мужа. Он в этом специалист - без всяких усилий со своей стороны. Вот так оно и делается. Попробуйте как-нибудь с ним потягаться. Не утруждайтесь заявлением, что вы не можете. Я это знаю. Вы дилетант, дорогая.

Китинг подумал, что должен что-то сказать, но не мог, во всяком случае пока салат оставался перед ним. Ужас исходил от этой тарелки, а вовсе не от высокомерного чудовища напротив; всё остальное вокруг было тёплым и надёжным. Его качнуло, и локоть смёл блюдо со стола.

Он пробормотал что-то вроде сожаления. Откуда-то возникла неясная фигура, прозвучали вежливые слова извинения, и с ковра мигом всё исчезло.

Китинг услышал, как кто-то сказал: «Зачем вы это делаете?», увидел, как два лица повернулись к нему, и понял, что говорил он сам.

- Мистер Винанд делает это не для того, чтобы мучить тебя, Питер, - спокойно ответила Доминик. - Всё это ради меня. Посмотреть, сколько я могу вынести.

- Это верно, миссис Китинг, - сказал Винанд. - Но только частично. Основная цель - оправдать себя.

- В чьих глазах?

- В ваших. И возможно, в своих собственных.

- Вам это нужно?

- Иногда. «Знамя» - газета презренная, не так ли? Так вот, я заплатил своей честью за право развлечься, наблюдая, как у других насчёт чести.

Теперь и у него самого под одеждой, подумал Китинг, ничего больше нет, потому что эти двое за столом перестали замечать его. Он был в безопасности, его место за столом опустело. Он поражался, глядя на них сквозь огромно безразличное расстояние: почему же они спокойно смотрят друг на друга - не как враги, не как два палача, но как товарищи?

Поздно вечером за два дня до отплытия яхты Винанд позвонил Доминик.

- Не могли бы вы прийти ко мне прямо сейчас? - спросил он и, услышав в ответ растерянное молчание, прибавил: - О, это не то, что вы думаете. Я всегда придерживаюсь условий договора. Вы будете в полной безопасности. Просто мне надо сегодня с вами встретиться.

- Хорошо, - согласилась она и удивилась, услышав в ответ спокойное «благодарю вас».

Когда дверь лифта открылась в холле его квартиры на крыше, он уже ждал её. Однако он не позволил ей выйти, а вошёл в лифт сам:

- Я не хочу, чтобы вы входили в мой дом. Мы спустимся этажом ниже.

Мальчик-лифтёр удивлённо посмотрел на него. Кабина лифта остановилась и открылась перед запертой дверью. Винанд открыл дверь и помог ей выйти, последовав за ней в свою картинную галерею. Она вспомнила, что туда никогда не допускались посторонние. Она ничего не сказала. Он ничего не объяснял.

Она бродила в молчании вдоль стен, любуясь сокровищами невероятной красоты. На полу лежали толстые ковры, не было ни звука - ни шагов, ни города за стенами. Он следовал за ней и останавливался, когда останавливалась она. Его глаза вместе с её глазами скользили от одного экспоната к другому. Иногда его взгляд перемещался на её лицо. Мимо статуи из храма Стоддарда она прошла не останавливаясь.

Он не торопил, как будто отдавал ей всё. Она сама решила, когда ей уйти, и он проводил её до двери. Она спросила:

- Зачем вам было надо, чтобы я всё видела? Это не заставит меня думать о вас лучше. Хуже - возможно.

- Этого мне и следовало бы ожидать. Только я об этом не думал. Мне просто захотелось, чтобы вы всё увидели, - спокойно ответил он.

IV

Когда они вышли из машины, солнце уже садилось. В открывшемся просторе неба и моря - зелёное небо над полосой разлитой ртути - ещё угадывались следы уходившего светила, на краях облаков и на медной обшивке яхты. Яхта казалась белой молнией, хрупко-чувствительным созданием, которое рискнуло немного задержаться в безграничном покое.

Доминик посмотрела на золотые буквы «Я буду» на нежно-белом борту.

- Что значит это название? - спросила она.

- Это ответ, - пояснил Винанд, - ответ тем, кого давно нет в живых. Хотя, пожалуй, только они и бессмертны. Понимаете, в детстве мне часто повторяли: «Не ты здесь главный».

Она вспомнила разговоры о том, что он никогда не отвечал на этот вопрос. Ей он ответил мгновенно; казалось, он сам не заметил, что делает исключение. В его манере держаться она заметила умиротворённость, что было на него не похоже, и уверенность в неизбежности чего-то.

Они поднялись на борт, и яхта отплыла, будто шаги Винанда на палубе включили мотор. Он стоял у бортового ограждения, не дотрагиваясь до него, и разглядывал длинную коричневую полосу берега, которая то поднималась, то падала, удаляясь от них. Потом он повернулся к ней. Это не было признание, у него был такой взгляд, как будто он смотрел на неё постоянно.

Когда они спустились вниз, он прошёл в её каюту. Он сказал:

- Пожалуйста, если вам чего-то захочется, скажите мне, - и вышел в боковую дверь. Она увидела, что дверь ведёт в его спальню. Он закрыл дверь и не возвращался.

Она прошлась по каюте. Вместе с ней по блестящей поверхности обшивки из красного дерева двигалось её отражение. Она опустилась в низкое кресло, вытянув ноги и закинув руки за голову, и стала разглядывать иллюминатор, который менял цвет от зелёного до тёмно-синего. Она протянула руку и зажгла свет; синева исчезла, превратившись в блестящий чёрный круг.

Стюард объявил об ужине. Винанд постучался к ней и проводил её в кают-компанию. Его поведение удивило её: он был весел, его весёлое спокойствие говорило об особой искренности.

Когда они сели за стол, она спросила:

- Почему вы оставили меня одну?

- Я подумал, что вы, возможно, хотите побыть одна.

- Свыкнуться с мыслью?

- Если вам угодно так ставить вопрос.

- Я свыклась с ней до того, как пришла в ваш кабинет.

- Да, конечно. Извините, что допустил в вас какую-то слабость. Вам лучше знать. Кстати, вы не спросили, куда мы направляемся.

- Это тоже было бы слабостью.

- Верно. Но я рад, что вам это безразлично, потому что предпочитаю не придерживаться определённого маршрута. Это судно служит не для прибытия куда-то, а наоборот, для ухода откуда-то. Я делаю стоянку в порту лишь для того, чтобы почувствовать ещё большую радость ухода. Я всегда думал: вот ещё одно место, которое не может удержать меня.

- Я привыкла путешествовать. И всегда испытывала те же чувства. Мне говорили, это оттого, что я ненавижу человечество.

- Вы же не так глупы, чтобы в это поверить?

- Не знаю.

- Нет, нет, вас этот бред определённо не собьёт с толку. Я имею в виду тезис, что свинья - символ любви к человечеству, ибо она приемлет всё. Честно говоря, человек, который любит всех и чувствует себя дома всюду, - настоящий человеконенавистник. Он ничего не ждёт от людей, и никакое проявление порочности его не оскорбляет.

- Вы имеете в виду людей, которые говорят, что в худшем из нас есть частица добра?

- Я имею в виду тех, кто имеет наглость утверждать, что он одинаково любит и того, кто изваял вашу статую, и того, кто продаёт воздушные шары с Микки Маусом на перекрёстках. Я имею в виду тех, кто любит тех, кто предпочитает Микки Мауса вашей статуе, - и таких людей много. Я имею в виду тех, кто любит и Жанну д’Арк, и продавщиц магазина готовой одежды на Бродвее, - и с той же страстью. Я имею в виду тех, кто любит вашу красоту и женщин, которых видит в метро, - из тех, кто не может скрестить ноги, не показав кусок плоти над чулками, - и с тем же чувством восторга. Я имею в виду тех, кто любит чистый, ищущий и бесстрашный взгляд человека за телескопом и бессмысленный взгляд идиота - одинаково. Я имею в виду весьма большую, щедрую и великодушную компанию. Так кто же ненавидит человечество, миссис Китинг?

- Вы говорите всё то, что… с тех пор как я себя помню… как я начала понимать и думать… меня… - Она замолчала.

- Вас это мучило. Конечно. Нельзя любить человека, не презирая большинство тех созданий, которые претендуют на такое же определение. Одно или другое. Нельзя любить Бога и святотатство. Не считая случаев, когда человек не знает, что совершено святотатство. Потому что не знает Бога.

- Что вы скажете, если я отвечу, как обычно отвечали мне: любовь - это прощение?

- Я отвечу, что это непристойность, на которую вы не способны, даже если считаете себя специалистом в подобных делах.

- Или что любовь - это жалость.

- О, помолчите. Достаточно дурно даже слышать это. Слышать же это от вас - отвратительно даже в шутку.

- Так что же вы ответите?

- Что любовь - это почтение, обожание, поклонение и взгляд вверх. Не повязка на грязных ранах. Но они этого не знают. Тот, кто при всяком удобном случае говорит о любви, никогда её не испытывал. Они стряпают неаппетитное жаркое из симпатии, сострадания, презрения и безразличия и называют это любовью. Если вы испытали, что означает любить, как вы и я понимаем это: полнота страсти до высочайшей её точки - на меньшее вы уже не согласны.

- Как… вы и я… понимаем это?

- Это то, что мы чувствуем, глядя на что-то подобное вашей статуе. В этом нет прощения, нет жалости. И я убил бы того, кто утверждает, что они должны быть. Но, понимаете, когда такой человек созерцает вашу статую, он ничего не чувствует. Она или собака с перебитой лапой - ему всё равно. Он даже чувствует себя более благородным, перевязав лапу собаке, чем глядя на вашу статую. Поэтому, если вы пытаетесь найти сияние величия, если вы хотите больших чувств, если вы требуете Бога и отказываетесь промывать раны вместо всего этого, вас называют человеконенавистником, миссис Китинг, потому что вы совершили преступление. Вы узнали любовь, которую человечество ещё не сумело заслужить.

- Мистер Винанд, вы прочли то, за что меня уволили?

- Нет. Тогда нет. А теперь не осмеливаюсь.

- Почему?

Он не ответил на вопрос, улыбнулся и сказал:

- И вот вы пришли ко мне и сказали: «Вы самый низкий человек на свете - возьмите меня, чтобы я познала презрение к себе. Во мне нет того, чем живёт большинство людей. Они находят, что жизнь вполне сносна, а я не могу». Теперь вы видите, что вы этим показали.

- Я не ожидала, что это увидят.

- Нет. Во всяком случае не издатель нью-йоркского «Знамени». А я ожидал красивую сучку, приятельницу Эллсворта Тухи.

Оба рассмеялись. Она подумала, как странно, что они могут говорить так свободно, как будто он забыл цель этой поездки. Его спокойствие породило возникшую между ними умиротворённость. Она наблюдала, с какой ненавязчивой грацией их обслуживали за обедом, рассматривала белоснежную скатерть на тёмном фоне красного дерева. Она невольно подумала, что впервые находится в по-настоящему роскошном помещении, причём роскошь была вторичной, она была столь привычным фоном для Винанда, что её можно было не замечать. Человек стал выше своего богатства. Она видела богатых людей, застывших в страхе перед тем, что представлялось им конечной целью. Роскошь не была целью, как не была и высшим достижением человека, спокойно склонившегося над столом. Она подумала: что же для него цель?