Часть третья. Гейл Винанд 3 page

- Мы могли бы, конечно, обсудить и другие условия… - и видя, как дёргается кадык у собеседника, заключал: - Нет? Прекрасно. Явитесь ко мне в понедельник.

Когда Винанд открыл свою вторую газету - в Филадельфии, - местные издатели встретили его, как европейские вожди, объединившиеся против вторжения Атиллы. Война, последовавшая за этим, была столь же беспощадной. Винанд долго смеялся. Ему не требовались учителя, которые могли бы добавить что-либо к тому, что он знал о вербовке бандитов для кражи транспорта, доставляющего газеты, и избиения продавцов. Два конкурирующих издания погибли в борьбе. «Звезда Филадельфии» Винанда выжила.

Всё остальное прошло быстро и просто, как эпидемия. К тому времени, когда ему исполнилось тридцать пять, газеты Винанда выходили во всех крупных городах Соединённых Штатов. К своему сорокалетию он уже выпускал журналы, программу новостей для кино и владел большей частью предприятий, входивших в концерн Винанда.

Весьма высокая активность в сферах, о которых газеты молчали, помогла ему сколотить огромное состояние. Он ничего не забыл из своего детства. Он вспомнил то, о чём думал, когда ещё чистильщиком сапог стоял у бортового ограждения парома, - о возможностях, которые открывал перед ним город. Он покупал недвижимость, роста цен на которую никто не предвидел. По пути к успеху он скупил много различных предприятий. Иногда они лопались, разоряя всех, кто был с ними связан, за исключением Гейла Винанда. Он провёл кампанию против тёмных дельцов, монополизировавших городской трамвай, и добился, чтобы они потеряли лицензию; лицензия была передана группе ещё более тёмных дельцов, контрольный пакет акций оказался у Гейла Винанда. Он яростно обличал монополию на торговлю скотом на Среднем Западе - и оставил свободное поле для другой банды, действующей под его контролем.

Ему помогали очень многие люди, обнаружившие, что Винанд умный парень, достойный того, чтобы его использовать. Он проявлял очаровательную обходительность, выказывая радость, что его используют. Но всегда получалось так, что использован был не он, а другие, - как в деле с «Газетой», которую купили для Винанда.

Иногда ему случалось терять на инвестициях, но делалось это холодно и с трезвым расчётом. Путём последовательных незаметных действий, каждое из которых было трудно проследить, ему удалось разорить многих значительных лиц: президента банка, главу страховой компании, владельца пароходства и других. Никто не мог понять мотивов его действий. Разоряемые им люди не были его конкурентами, и он не получал никакой выгоды от их краха. «Неизвестно, к чему стремится этот негодяй Винанд, - говорили вокруг, - но явно не к деньгам».

Те, кто слишком настойчиво обличал его, теряли работу, одни через несколько недель, другие - спустя много лет. Случалось, что он не обращал внимания на оскорбления, но были случаи, когда он мстил за вполне невинное замечание. Никто не мог утверждать с уверенностью, будет ли Винанд мстить или же простит обидчика. Однажды он обратил внимание на блестящую работу молодого репортёра чужой газеты и послал за ним. Тот явился, но сумма, о которой упомянул Винанд, не произвела на него никакого впечатления.

- Я не могу работать на вас, мистер Винанд, - заявил он с обезоруживающей честностью, - потому что у вас… у вас нет идеалов.

Тонкие губы Винанда раздвинулись в улыбке.

- От человеческой испорченности никуда не деться, малыш, - мягко сказал он. - Хозяин, на которого ты работаешь, возможно, и имеет идеалы, но вынужден выпрашивать деньги и исполнять распоряжения многих ничтожных людей. У меня нет идеалов - но я ни у кого не прошу. Выбирай. Третьего не дано.

Юноша вернулся в свою газету. Через год он вновь встретился с Винандом и спросил, осталось ли в силе приглашение. Винанд ответил утвердительно. С тех пор репортёр оставался в «Знамени». Он был единственным в штате, кто любил Гейла Винанда.

Альва Скаррет, единственный из оставшихся от прежней «Газеты», поднимался вверх вместе с Винандом. Но никто не мог утверждать, что он любил Винанда, он просто примкнул к своему хозяину с автоматической преданностью дорожки под ногами. Альва Скаррет никогда никого не ненавидел, а потому был неспособен и на любовь. Он был ловким, знающим и безжалостным - в бесхитростной манере человека, которому не известно, что такое жалость. Он верил всему, что писал сам и что писалось в «Знамени». Его вера в написанное не держалась более двух недель. В этом смысле он был для Винанда бесценным человеком - он представлял собой барометр общественного мнения.

Никто не мог сказать, есть ли у Гейла Винанда личная жизнь. Часы, проводимые вне редакционного кабинета, заимствовали свой стиль у первой страницы «Знамени», но в более грандиозном масштабе - он как бы продолжал цирковое представление, но лишь для царственных особ. Он скупал все билеты на премьеру выдающейся оперы - и сидел в зале один, с очередной любовницей. Он обнаружил великолепную пьесу неизвестного драматурга и заплатил ему огромную сумму, чтобы пьеса была исполнена один-единственный раз - и больше никогда. Винанд был единственным зрителем этого спектакля. На следующее утро пьеса была сожжена. Когда некая очень известная в обществе дама попросила его помочь важному благотворительному начинанию, Винанд протянул ей подписанный незаполненный чек и, смеясь, сознался, что сумма, которую она осмелится вписать, будет меньше, чем она получила бы иным путём. Он купил что-то вроде трона у промотавшегося претендента на престол одной из балканских стран, которого встретил в подпольном ресторане, и больше не желал его видеть; он часто употреблял фразу «мой слуга, мой шофёр и мой король».

По ночам, надев потёртый костюм, купленный за девять долларов, Винанд часто ездил в метро или бродил по пивным в районе трущоб, прислушиваясь к своим читателям.

Однажды в полуподвальной пивнушке он услышал, как водитель грузовика в весьма колоритных выражениях обличает Гейла Винанда - худшего представителя капиталистического зла. Винанд согласился с ним и поддержал его в собственных выражениях из словаря Адской Кухни. Потом подобрал «Знамя», оставленное кем-то на столе, вырвал из него собственную фотографию с третьей страницы, приколол к стодолларовой бумажке, протянул её водителю грузовика и вышел до того, как кто-нибудь смог произнести хоть слово.

Смена его любовниц происходила так часто, что положила конец сплетням. Говорили, что он никогда не наслаждался с женщиной, предварительно не купив её, но она должна была быть из тех, которые не продаются.

Он сохранял подробности своей личной жизни в тайне, делая свою жизнь широко известной. Он отдавал себя на суд толпы; он не был ничьей собственностью подобно статуе в парке, табличке автобусной остановки, страницам «Знамени». Его фотографии появлялись в его газетах чаще, чем фотографии кинозвёзд. Его снимали в самой разной одежде, по всякому возможному поводу. Его никогда не фотографировали раздетым, но у читателей было такое чувство, будто они не раз видели его обнажённым. Он не извлекал никакого наслаждения из своей известности; это было делом политики, которой он подчинил себя. Каждый уголок его роскошной квартиры был представлен в его газетах и журналах. «Каждый негодяй в стране знает, что находится в моём холодильнике и в ванной», - говорил он.

Тем не менее одна сторона его жизни была известна мало и никогда не упоминалась. Верхний этаж здания, под его квартирой, был частной художественной галереей. Он был закрыт. Туда не допускали никого, кроме уборщиц. Очень мало кто знал об этом. Однажды французский посол попросил разрешения посетить её. Винанд отказал ему. Время от времени, но не часто он спускался в галерею и оставался там часами. Там всё было собрано по его собственному вкусу. У него были и шедевры, и картины неизвестных мастеров; он отвергал произведения бессмертных гениев, если они оставляли его равнодушным. Оценки коллекционеров и подписи знаменитостей его не волновали. Галерейщики, которым он покровительствовал, говорили, что его суждения были суждениями настоящего знатока.

Однажды вечером слуга видел, как Винанд возвратился из своей галереи, и был поражён выражением его лица: на нём было написано страдание, и всё же лицо казалось моложе на десять лет.

- Вы не больны, сэр? - спросил он.

Винанд безразлично взглянул на него и произнёс:

- Идите спать.

- Мы можем сделать из твоей художественной галереи великолепный разворот для воскресного выпуска, - как-то мечтательно заметил Альва Скаррет.

- Нет, - отрезал Винанд.

- Но почему, Гейл?

- Послушай, Альва. У каждого человека есть собственная душа, которой никто не должен видеть. Даже у заключённых, даже у цирковых уродов. Никто, кроме меня самого. Моя душа развёрстана в цвете в твоих воскресных выпусках. Поэтому у меня должно быть нечто её заменяющее, хотя бы запертая комната с немногими предметами, которых никому нельзя лапать.

Это был долгий процесс, на который уже указывали некоторые сопутствующие явления, но Скаррет обратил внимание на новые черты в характере Винанда, только когда тому исполнилось сорок пять. Тогда же они стали видны многим. Винанд потерял интерес к борьбе с промышленниками и финансистами. Он нашёл новую разновидность жертв. Нельзя было понять, спортивный ли это интерес, мания или последовательное стремление к какой-то цели. Полагали, что это ужасно, потому что выглядит бессмысленной жестокостью.

Началось с дела Дуайта Карсона. Дуайт Карсон, талантливый молодой писатель, заслужил безупречную репутацию как человек, страстно преданный своим убеждениям. Он боролся за права личности. Он писал в крупных журналах, имевших большой престиж и небольшой тираж и не представлявших угрозы для Винанда. Винанд купил Дуайта Карсона. Он заставил Карсона вести в «Знамени» рубрику, посвящённую превосходству масс перед гениальной личностью. Это была скверная рубрика, нудная и неубедительная; многие читатели были разочарованы. Это было напрасной тратой газетной площади и денег. Винанд настоял, чтобы рубрика продолжалась.

Даже Альва Скаррет был шокирован тем, что Карсон предал свои идеалы.

- Любой другой, Гейл, - высказался он, - но честное слово, от Карсона я этого не ожидал.

Винанд рассмеялся. Он смеялся так долго, словно не мог остановиться, его смех был на грани истерики. Скаррет нахмурился: ему не понравился вид Винанда, не способного справиться с эмоциями; это противоречило всему, что он знал о Винанде. У Скаррета появилось смутное ощущение, будто он увидел маленькую трещинку в непробиваемой стене; трещинка, возможно, не могла угрожать стене - но она не имела права на существование.

Несколько месяцев спустя Винанд купил молодого писателя из радикального журнала, человека, известного своей честностью, и усадил его за серию статей, клеймящих массу и прославляющих людей исключительных. Это тоже не встретило понимания у рассерженных читателей. Но Винанд продолжал. Ему, казалось, были безразличны пока ещё не очень явные признаки снижения тиража.

Он нанял чувствительного поэта для репортажей с бейсбольных матчей. Нанял искусствоведа вести колонку финансовых новостей. Поставил социалиста на защиту фабрикантов и консерватора - на защиту прав трудящихся. Заставил атеиста писать о красоте религиозного чувства. Вынудил серьёзного учёного провозглашать преимущество мистической интуиции перед научными методами исследования. Он выплачивал знаменитому дирижёру симфонического оркестра щедрое годовое содержание при одном непременном условии: никогда не дирижировать.

Некоторые из этих людей отказывались - вначале. Но соглашались, обнаружив, что находятся на грани банкротства, к которому вела последовательность не выясненных до конца обстоятельств. Некоторые из этих людей были знамениты, другие безвестны. Винанд не проявлял интереса к положению своей будущей добычи. Как не проявлял интереса и к тем, чей шумный успех переходил на твёрдую коммерческую основу, - к людям, не имевшим твёрдых убеждений. Его жертвы имели одну роднившую их черту - незапятнанную честность.

После того как они были сломлены, Винанд скрупулёзно продолжал платить им. Но более не чувствовал озабоченности их судьбами или желания увидеться с ними. Дуайт Карсон запил. Двое стали наркоманами. Один покончил с собой. Последний случай переполнил чашу терпения Скаррета.

- Не слишком ли далеко это заходит, Гейл? - спросил он. - Это же практически убийство.

- Вовсе нет, - ответил Винанд. - Я просто стал внешним толчком. Причина же была заложена в нём самом. Если молния ударит в гниющее дерево, оно рухнет, но это не вина молнии.

- Что же ты называешь здоровым деревом?

- Их просто не существует, Альва, - весело заявил Винанд, - их просто не существует.

Альва Скаррет больше никогда не просил у Винанда объяснений. Каким-то шестым чувством Скаррет почти угадал причину. Скаррет пожимал плечами и смеялся, объясняя своим собеседникам, что нет причин для беспокойства, это просто «предохранительный клапан». Только двое разгадали Гейла Винанда: Альва Скаррет - частично и Эллсворт Тухи - полностью.

Эллсворт Тухи, который в этот период хотел прежде всего избежать ссоры с Винандом, не смог сдержать недовольства, что Винанд не выбрал жертвой его. Он почти желал, чтобы Винанд попробовал подкупить его, не важно, что последует за этим. Но Винанд редко замечал его.

Винанд никогда не боялся смерти. Мысль о самоубийстве посещала его, но не как намерение, а лишь как одна из многих вероятностей человеческой судьбы. Он рассматривал эту возможность безразлично, с чувством вежливого любопытства, как рассматривал любую возможность, - а затем забывал. Винанду была знакома полная потеря сил, когда воля ему изменяла. Он всегда излечивался, проведя несколько часов в своей галерее.

Так он дожил до пятидесяти одного года и этого дня, когда не произошло ничего значительного, и всё же вечер застиг его лишённым всяких желаний.

Гейл Винанд сидел на краю постели, слегка наклонившись вперёд, локти его покоились на коленях, пистолет лежал на ладони.

«Да, - сказал он себе, - решение где-то здесь. Но я не хочу об этом знать».

И ощутив, что в основе желания не знать коренится приступ страха, он понял, что сегодня не умрёт. Пока он ещё чего-то боится, страх убережёт его жизнь, даже если это означает лишь продвижение к неведомой катастрофе. Мысль о смерти не принесла ничего. Мысль о жизни принесла небольшую милостыню - намёк на страх.

Он пошевелил рукой, ощутив вес пистолета. Улыбнулся чуть заметной разочарованной улыбкой: «Нет, это не для тебя. Ещё не время. У тебя ещё достаточно ума, чтобы не умирать бессмысленно».

Он отбросил пистолет, понимая, что момент прошёл и это больше не угрожает ему. Встал. Радости он не испытывал, только усталость, но он уже вернулся к своему обычному состоянию. Сомнений больше не было, надо было заканчивать этот день и отправляться спать.

Он спустился в свой кабинет и достал бутылку.

Когда в кабинете зажёгся свет, он заметил подарок Тухи. Это был большой вертикально стоящий ящик. Винанд уже видел его этим вечером. Он подумал тогда: «Что за чёрт» - и забыл о нём.

Он налил себе и медленно пил стоя. Ящик был слишком велик, чтобы его можно было не замечать, и, пока пил, он пытался угадать, что бы там могло быть. Он был не в состоянии вообразить, что, собственно, Тухи мог ему послать; он ожидал чего-нибудь не столь существенного - небольшого конверта с намёком на шантаж; многие уже пытались совершенно безуспешно шантажировать его; он подумал, что у Тухи могло бы хватить ума понять это.

К тому времени, когда стакан опустел, он не пришёл к какой-то разумной догадке. Это его раздражало, как не поддающийся решению кроссворд. Где-то в его столе хранились инструменты. Он нашёл их и вскрыл ящик.

Это была статуя Доминик Франкон, изваянная Мэллори.

Гейл Винанд подошёл к своему столу и положил клещи, которые держал так, будто они сделаны из хрупкого стекла. Затем повернулся и вновь оглядел статую. Он смотрел на неё около часа.

Затем подошёл к телефону и набрал номер Тухи.

- Алло? - послышался голос, хриплая торопливость которого свидетельствовала о том, что Тухи подняли с постели.

- Ладно. Приходите, - сказал Винанд и повесил трубку.

Тухи приехал спустя полчаса. Это был его первый визит в дом Винанда. Он позвонил, и ему открыл сам Винанд, всё ещё в пижаме. Он не сказал ни слова и направился в кабинет; Тухи последовал за ним.

Обнажённое мраморное тело с откинутой назад в порыве страсти головой превращало комнату в храм, которого уже не существовало, - храм Стоддарда. Глаза Винанда, в глубине которых таилась сдерживаемая ярость, выжидающе смотрели на Тухи.

- Вы хотите, конечно, узнать имя натурщицы? - спросил Тухи, и в голосе его прозвучала победная нотка.

- Чёрт возьми, нет! - взорвался Винанд. - Я хочу узнать имя скульптора.

Его удивило, почему Тухи не понравился вопрос; что-то большее, чем досада, отразилось на лице Тухи.

- Скульптора? - переспросил Тухи. - Минутку… обождите… Я полагаю, что знал его… Стивен… или Стенли… Стенли и ещё что-то… Честно говоря, не помню.

- Если вы знали, что покупаете, вы знали достаточно, чтобы спросить имя и не забывать его.

- Я наведу справки, мистер Винанд.

- Где вы её достали?

- В одной художественной лавочке, знаете, из тех, на Второй авеню.

- Как она туда попала?

- Не знаю. Не спрашивал. Я купил, потому что знаю, кого она изображает.

- Вы лжёте. Если бы вы увидели в ней только это, то не стали бы так рисковать. Вы знаете, что я никого не впускаю в свою галерею. У вас хватило наглости подумать, что я позволю вам пополнить её? Никто ещё не осмеливался предлагать мне такого рода подарок. И вы бы не стали рисковать, если бы не были уверены, абсолютно уверены, насколько ценно это произведение искусства. Уверены, что я не смогу не принять его. Что вы меня переиграете. И вы своего добились.

- Рад слышать это, мистер Винанд.

- Если вы хотите порадоваться, должен также сказать, что мне противно, что это пришло от вас. Противно, что вы оказались в состоянии оценить это. Это совсем на вас не похоже. Хотя я был явно не прав в отношении вас: вы оказались большим специалистом, чем я думал.

- В таком случае я вынужден принять ваши слова как комплимент и поблагодарить вас, мистер Винанд.

- А теперь - чего же вы хотели? Чтобы я уразумел, что вы не отдадите мне это, если я не соглашусь на свидание с миссис Питер Китинг?

- Господи, нет, мистер Винанд. Я вам это подарил. Я хотел только, чтобы вы уразумели, что это - миссис Питер Китинг.

Винанд посмотрел на статую, затем вновь на Тухи.

- Ну вы и идиот! - мягко произнёс Винанд. Тухи, поражённый, уставился на него. - Неужели вы действительно использовали это как красный фонарь в окне? - Казалось, Винанд испытал облегчение; он уже не считал нужным смотреть на Тухи. - Так-то лучше, Тухи. Не так уж вы умны, как я было подумал.

- Но, мистер Винанд, что?..

- Неужели вы не поняли, что эта статуя - самый верный способ убить любое желание, которое я мог бы испытать по отношению к миссис Китинг?

- Вы её не видели, мистер Винанд.

- О, вероятно, она красива. Возможно, ещё более красива, чем её статуя. Но она не может обладать тем, что вложил в неё скульптор. А то же лицо, лишённое значительности, подобно карикатуре - вы не думаете, что за это можно возненавидеть женщину?

- Вы её не видели.

- А, ладно, увижу. Я уже сказал, что должен либо сразу простить вам вашу проделку, либо не простить. Ведь я не обещал, что пересплю с ней. Не так ли? Только увижусь.

- Только этого я и хотел, мистер Винанд.

- Пусть она позвонит мне в приёмную и согласует время.

- Спасибо, мистер Винанд.

- Кроме того, вы лжёте, что не знаете имени скульптора. Но мне лень заставлять вас его назвать. Она мне его назовёт.

- Уверен, что она назовёт. Но зачем мне лгать?

- Бог знает. Кстати, если скульптор оказался бы менее значительным, вы потеряли бы работу.

- Всё же, мистер Винанд, у меня контракт.

- О, оставьте его для профсоюза, Эллси! А теперь, полагаю, вы пожелаете мне спокойной ночи и уберётесь.

- Да, мистер Винанд. Желаю вам спокойной ночи.

Винанд проводил его в холл. У двери Винанд сказал:

- Вы плохой бизнесмен, Тухи. Не знаю, почему вы так стараетесь, чтобы я встретился с миссис Китинг. Не знаю, что заставляет вас добиваться подряда для вашего Китинга. Но в любом случае это не стоит того, чтобы расставаться с такой вещью.

II

- Почему ты не носишь свой браслет с изумрудами? - спросил Питер Китинг. - Так называемая невеста Гордона Прескотта заставила всех разинуть рот от изумления своим звёздным сапфиром.

- Извини, Питер. Я надену его в следующий раз, - ответила Доминик.

- Это был чудесный вечер. Тебе было интересно?

- Мне всегда интересно.

- Мне тоже… только… О Господи, хочешь узнать правду?

- Нет.

- Доминик, я смертельно скучал. Винсент Ноултон - страшная зануда. Чёртов сноб. Не переношу его. - И осторожно прибавил: - Но ведь я этого не показал?

- Нет. Ты очень хорошо себя вёл. Смеялся всем его шуткам - даже когда никто не смеялся.

- А, ты заметила? Это всегда срабатывает.

- Да, я заметила.

- Ты считаешь, что не следовало этого делать?

- Я этого не говорила.

- Ты считаешь, что это… низко?

- Я ничего не считаю низким.

Он глубже забился в кресло, подбородок при этом неудобно прижался к груди, но ему не хотелось двигаться. В камине горел огонь. Он выключил всё освещение, кроме лампы с жёлтым шёлковым абажуром. Но это не принесло внутреннего успокоения, лишь придало помещению нежилой вид пустой квартиры с отключённым освещением и водой. Доминик сидела в другом конце комнаты, её стройное тело послушно приняло очертания стула с прямой спинкой; поза не казалась напряжённой, скорее неудобной. Они были одни, но она сидела как леди, выполняющая общественные обязанности, как прекрасно одетый манекен в витрине расположенного на оживлённом перекрёстке магазина.

Они вернулись с чаепития в доме Винсента Ноултона, молодого преуспевающего светского льва, нового приятеля Питера Китинга. Они спокойно поужинали вдвоём, и теперь у них был свободный вечер. Никаких светских обязанностей до завтра не предвиделось.

- Наверно, не стоило смеяться над теософией, разговаривая с миссис Марш, - произнёс он. - Она в неё верит.

- Извини, я буду осторожнее.

Он ждал, когда она выберет предмет для разговора. Она молчала. Он вдруг подумал, что она никогда не заговаривала с ним первой - за все двадцать месяцев их супружеской жизни. Он сказал себе, что это смешно и невозможно; он попытался вызвать в памяти хоть один случай, когда она обратилась бы к нему. Конечно же, обращалась; он вспомнил, как она спросила: «Когда ты сегодня вернёшься?» и «Хочешь ли ты включить Диксонов в список гостей во вторник?» - и многое другое вроде этого.

Он посмотрел на неё. Она не выглядела скучающей или не желающей замечать его. Вот она сидит, бодрая и внимательная, как будто быть с ним - всё, что ей нужно; она не принялась за книгу, не углубилась в собственные мысли. Она смотрит прямо на него, не мимо него, как бы ожидая, когда он заговорит. Она всегда смотрела прямо на него, как сейчас; только сегодня он задумался над тем, нравится ли ему это. Нет, пожалуй, не совсем, это не позволяло увильнуть в сторону ни тому, ни другому.

- Я только что закончил «Доблестный камень в мочевом пузыре», - начал он. - Прекрасная книга. Создание искрящегося гения, злой дух, обливающийся слезами, клоун с золотым сердцем, водрузившийся на миг на трон Господа Бога.

- Я читала эту рецензию в воскресном номере «Знамени».

- Я читал саму книгу. Ты же знаешь.

- Как мило с твоей стороны.

- Угу? - Он услышал одобрение в её голосе и был польщён.

- Очень любезно по отношению к автору. Я уверена, что ей нравятся люди, которые читают её книги. Очень мило, что ты потратил на неё время, заранее зная, что должен думать о книге.

- Я не знал. Но оказалось, что я согласен с автором статьи.

- В «Знамени» работают настоящие профессионалы.

- Это верно. Конечно. Так что ничего страшного, если я с ними согласен.

- Конечно, ничего. Я всегда соглашаюсь.

- С кем?

- Со всеми.

- Ты смеёшься надо мной, Доминик?

- Разве ты дал повод?

- Нет. Не вижу, каким образом. Нет, конечно, не давал.

- Тогда я не смеюсь.

Китинг помолчал. Он услышал проезжавший внизу по улице грузовик, эти звуки заполнили несколько секунд, а когда они смолкли, заговорил вновь:

- Доминик, мне хочется знать, что ты думаешь.

- О чём?

- О… о… - Он поискал что-нибудь позначительнее и закончил: - О Винсенте Ноултоне.

- Я считаю, он человек вполне достойный того, чтобы целовать его зад.

- Ради Бога, Доминик!

- Извини. Скверный английский и скверные манеры. Это, конечно, не так. Ну что ж, скажем так: Винсент Ноултон - человек, с которым приятно поддерживать знакомство. Старые семьи заслуживают того, чтобы к ним относились с большим почтением, и мы должны проявлять терпимость к мнениям других, потому что терпимость - одна из величайших добродетелей, и было бы нечестным навязывать своё мнение о Винсенте Ноултоне, а если ты дашь ему понять, что он тебе нравится, он будет рад помочь тебе, потому что он очень милый человек.

- Ну вот, теперь это на что-то похоже, - сказал Китинг. Он чувствовал себя как дома в привычном стиле разговора. - Я полагаю, что терпимость - вещь очень важная, потому что… - Он помолчал. И закончил без всякого выражения: - Ты сказала точно то же самое, что и раньше.

- Так ты заметил, - сказала она. Она произнесла это равнодушно, просто как факт. В её голосе не было иронии, хотя ему этого хотелось бы, ведь ирония подтверждала бы признание его личности, желание уязвить его. Но в её голосе никогда не было личных ноток, связанных с ним, - за все двадцать месяцев.

Он посмотрел на огонь в камине. Вот что делает человека счастливым - сидеть и мечтательно смотреть на огонь - у своего собственного камина, в своём собственном доме; это было то, о чём он всегда слышал и читал. Он смотрел, не мигая, на пламя, стараясь проникнуться установленной истиной. «Пройдёт ещё минута этого покоя, и я почувствую себя счастливым», - подумал он, сосредоточиваясь. Но ничего не произошло.

Он подумал о том, как убедительно мог бы описать эту сцену друзьям, заставив их позавидовать полноте его счастья. Почему же он не мог убедить в этом себя? У него было всё, чего он когда-либо желал. Он хотел главенствовать - и вот уже целый год являлся непререкаемым авторитетом в своей профессии. Он хотел славы - и у него уже накопилось пять толстенных томов посвящённых ему публикаций. Он хотел богатства - и у него уже достаточно денег, чтобы обеспечить себе жизнь в роскоши. Сколько людей боролось и страдало, чтобы добиться того, чего он уже достиг? Сколькие мечтали, истекали кровью и погибали, так ничего и не достигнув? «Питер Китинг - самый счастливый парень на свете». Сколько раз он слышал это?

Последний год был лучшим в его жизни. К тому, чем владел, он прибавил невозможное - Доминик Франкон. Было так приятно небрежно рассмеяться, когда друзья повторяли: «Питер, как это тебе удалось?» Было настоящим наслаждением, представляя её, легко бросить «моя супруга» и увидеть глупый, безотчётный блеск зависти в глазах. Однажды на большом приёме какой-то подвыпивший элегантный тип, подмигнув, спросил его, не в силах скрыть своих намерений:

- Послушай, ты не знаком с той роскошной женщиной?

- Немного, - с удовлетворением ответил Питер, - это моя жена.

Он часто благодарно повторял себе, что их брак оказался намного удачнее, чем он предполагал. Доминик стала идеальной женой. Она полностью посвятила себя его интересам: делала всё, чтобы нравиться его клиентам, развлекала его друзей, вела его хозяйство. Она ничего не изменила в его упорядоченной жизни: ни рабочего расписания, ни меню, даже обстановки. Она ничего не принесла с собой - только свою одежду; она не прибавила ни единой книги, даже пепельницы. Когда он высказывал своё мнение о чём-либо, она не спорила, она соглашалась с ним. Она охотно, как будто так и должно быть, растворилась в его заботах.

Он ожидал смерча, который поднимет его на воздух и разобьёт о неведомые скалы. И не обнаружил даже ручейка, впадающего в мирные воды его жизни. Словно кто-то пришёл и спокойно опустился в её плавно текущие воды; нет, это было даже не плавание - действие активное и требующее усилий, а следование за ним по течению. Если бы ему была дана власть определять, как должна вести себя Доминик после свадьбы, он бы потребовал, чтобы она вела себя так, как сейчас.

Только ночи оставляли его в неприятной неудовлетворённости. Она отдавалась, когда ему этого хотелось. Но всё было как в их первую ночь: в его руках была безразличная плоть, Доминик не выказывала отвращения, но и не отвечала ему. С ним она всё ещё оставалась девственницей: он никак не мог заставить её что-то почувствовать. Каждый раз, терзаясь оскорблённым самолюбием, он решал больше не прикасаться к ней. Но желание возвращалось, возбуждённое постоянным лицезрением её красоты. И он отдавался ему, когда не мог сопротивляться, но не часто.

То, в чём он не смел себе признаться, если говорить об их совместной жизни, было высказано его матерью:

- Я не могу этого вынести, - сказала она спустя полгода после их свадьбы. - Если бы она разозлилась, обругала меня, бросила в меня чем-то, всё было бы в порядке. Но этого я не могу вынести.