Часть третья. Гейл Винанд 4 page

- Чего, мама? - спросил он, чувствуя, как в нём поднимается холодок начинающейся паники.

- А, что толку говорить, Питер, - ответила она.

Мать, поток доказательств, мнений, упрёков которой он обычно не мог остановить, больше ни слова не проронила об их женитьбе. Она сняла для себя маленькую квартирку и покинула его дом. Она часто приходила навестить его и была вежлива с Доминик, принимая какой-то странно побитый и смиренный вид. Он сказал себе, что должен, вероятно, радоваться, освободившись от матери, но не испытывал радости.

Кроме того, он не мог понять, каким образом Доминик пробуждала в нём безотчётный страх. Он не находил ни слова, ни жеста, которыми мог бы упрекнуть её. Но все двадцать месяцев было так же, как сегодня: ему было тяжело с ней наедине - и всё же он не хотел уйти от неё, а она не выражала желания избегать его.

- Сегодня уже никто не придёт? - спросил он ровным голосом, отворачиваясь от камина.

- Нет, - ответила она и улыбнулась, её улыбка как бы предварила слова: - Может быть, оставить тебя одного, Питер?

- Нет! - Это прозвучало почти как крик. И, продолжив ответ, он подумал: «Нельзя, чтобы это выглядело так отчаянно». - Конечно, нет! Я рад провести этот вечер наедине со своей женой.

Неясный внутренний голос говорил ему, что он должен решить эту проблему, должен научиться не тяготиться в её обществе, не избегать её - в первую очередь ради себя самого.

- Чем бы ты хотела сегодня заняться, Доминик?

- Всем, чего ты хочешь.

- Хочешь в кино?

- А ты?

- О, не знаю. Это помогает убить время.

- Прекрасно, давай убивать время.

- Нет. Зачем? Это звучит ужасно.

- Разве?

- Зачем нам бежать из своего дома? Давай останемся.

- Да, Питер.

Он помолчал. «Но и молчание, - подумал он, - это тоже бегство, его наиболее скверный вариант».

- Хочешь сыграть в «Русский банк»? - спросил он.

- Тебе нравится «Русский банк»?

- О, это убивает вре… - Он остановился. Она улыбнулась. - Доминик. - Он смотрел на неё. - Ты так красива. Ты всегда так… так восхитительно красива. Мне всё время хочется сказать тебе, что я чувствую, глядя на тебя.

- Мне нравится знать, что ты чувствуешь, глядя на меня, Питер.

- Я люблю смотреть на тебя. Всегда вспоминаю при этом слова Гордона Прескотта. Он сказал, что ты совершенное упражнение Господа Бога в структурной математике. А Винсент Ноултон говорил, что ты - весеннее утро. А Эллсворт… Эллсворт сказал, что ты - упрёк любой другой женщине на свете.

- А Ралстон Холкомб? - спросила она.

- А, не имеет значения! - оборвал он себя и снова повернулся к камину.

«Я знаю, почему мне так тяжело молчание, - подумал он. - Потому что ей всё равно, молчу я или говорю; как будто я не существую и никогда не существовал… это ещё страшнее, чем смерть, - никогда не родиться…» Он внезапно почувствовал отчаянное желание, которого и сам не мог чётко объяснить, - желание стать для неё ощутимым.

- Доминик, знаешь, о чём я думаю? - с надеждой спросил он.

- Нет, о чём же ты думаешь?

- Я уже не раз задумывался об этом - и никому не говорил. И никто не знает. Это моя мечта.

- Боже, это же великолепно. И что это такое?

- Мне хотелось бы переехать за город, построить дом только для нас.

- Мне это очень нравится. Как и тебе. Ты хочешь сам спроектировать дом для себя?

- Чёрт возьми, нет же. Беннет быстро отстроил бы его для меня. Он проектирует все загородные дома. Он настоящий волшебник в таких делах.

- Ты хотел бы каждый день ездить в город на работу?

- Нет, я думаю, это было бы страшно неудобно. Сейчас все, кто что-то собой представляет, живут в пригороде. Я всегда чувствую себя чёртовым пролетарием, когда сообщаю кому-то, что живу в городе.

- Тебе хотелось бы видеть вокруг себя деревья, сад и землю?

- О, это же всё чепуха. У меня нет на это времени. Дерево - это только дерево. Когда видишь на экране лес весной, уже видишь всё.

- Тебе хотелось бы поработать в саду? Говорят, это прекрасно - самому обрабатывать землю.

- Господи, да нет же! Какая, по-твоему, у нас будет земля? Мы можем позволить себе садовника, и хорошего. И тогда все соседи позавидуют нашему участку.

- Тебе хотелось бы заняться спортом?

- Да. Мне нравится эта идея.

- И каким же?

- Думаю, мне стоило бы заняться гольфом. Знаешь, когда ты член загородного клуба и тебя считают одним из уважаемых граждан в округе, это совсем не то, что поездки время от времени на уик-энд. И люди, с которыми встречаешься, тоже совсем другие. Классом выше. И отношения, которые ты завязываешь… - Он спохватился и раздражённо добавил: - И ещё я занялся бы верховой ездой.

- Мне нравится верховая езда, а тебе?

- У меня никогда не было для этого времени. Ну и потом, при этом немилосердно трясутся все внутренности. Но кто, чёрт возьми, такой Гордон Прескотт? Считает себя единственным настоящим мужчиной, наляпал свои фотографии в костюме для верховой езды у себя в приёмной.

- Я полагаю, тебе хочется найти и какое-то уединение?

- Ну, вообще-то я не особенно верю в болтовню о необитаемых островах. Я думаю, что дом следует строить поблизости от большой дороги, и люди могли бы, понимаешь, показывать на него, как на владение Китинга. Кто, чёрт возьми, такой Клод Штенгель, чтобы иметь загородный дом, в то время как я снимаю квартиру? Он начал практически тогда же, когда и я, а посмотри, где теперь он и где я. Господи, да он должен быть счастлив, если о нём слышали два с половиной человека, так почему же он должен жить в Уэстчестере[70]и…

И он умолк. Она со спокойным выражением лица наблюдала за ним.

- О, чёрт подери всё это! - вскричал он. - Если ты не хочешь переезжать за город, почему не сказать прямо?

- Я хочу делать то, чего хочешь ты, Питер. Следовать тому, что ты задумал.

Он надолго замолчал, потом спросил, не сумев сдержаться:

- Что мы делаем завтра вечером?

Она поднялась, подошла к столу и взяла свой календарь.

- Завтра вечером мы пригласили на ужин Палмеров, - сказала она.

- О Господи! - простонал он. - Они ужасные зануды! Почему мы должны их приглашать?

Она стояла, держа кончиками пальцев календарь. Как будто сама была фотографией из этого календаря и в глубине его расплывалось её собственное изображение.

- Мы должны пригласить Палмеров, - сказала она, - чтобы получить подряд на строительство их нового универмага. Мы должны получить этот подряд, чтобы пригласить Эддингтонов на обед в субботу. Эддингтоны не дадут нам подряда, но они упомянуты в «Светском альманахе». Палмеры тебя утомляют, а Эддингтоны воротят от тебя нос. Но ты должен льстить людям, которых презираешь, чтобы произвести впечатление на людей, которые презирают тебя.

- Зачем ты говоришь мне подобные вещи?

- Тебе бы хотелось взглянуть на этот календарь, Питер?

- Но это все делают. Ради этого все и живут.

- Да, Питер. Почти все.

- Если тебе это не по душе, почему не сказать прямо?

- Разве я сказала, что мне что-то не по душе?

Он подумал.

- Нет, - согласился он. - Нет, ты не говорила. Но дала понять.

- Ты хотел бы, чтобы я говорила об этом более сложными словами, как о Винсенте Ноултоне?

- Я бы… - И он закричал: - Я бы хотел, чтобы ты выразила своё мнение, чёрт возьми, хоть раз!

Она спросила всё так же монотонно:

- Чьё мнение, Питер? Гордона Прескотта? Ралстона Холкомба? Эллсворта Тухи?

Он повернулся к ней, опершись о ручку кресла, слегка приподнявшись и напрягшись. То, что стояло между ними, начало обретать форму. Он почувствовал, что в нём рождаются слова, чтобы назвать это.

- Доминик, - начал он нежно и убеждающе, - вот оно. Теперь я знаю. Я понял, что между нами происходит.

- И что же между нами происходит?

- Подожди. Это страшно важно. Доминик, ты же ни разу не говорила, ни разу, о чём думаешь. Ни о чём. Ты никогда не выражала желания. Никакого.

- Ну и что здесь плохого?

- Но это же… Это же как смерть. Ты какая-то ненастоящая. Только тело. Послушай, Доминик, ты не понимаешь, и я хочу тебе объяснить. Ты знаешь, что такое смерть? Когда тело больше не двигается, когда ничего нет… ни воли, ни смысла. Понимаешь? Ничего. Абсолютно ничего. Так вот, твоё тело двигается - но это всё. О, не пойми меня превратно. Я не говорю о религии, просто для этого нет другого слова, поэтому я скажу: твоя душа… твоей души не существует. Ни воли, ни смысла. Тебя , настоящей, больше нет.

- Что же это такое - я настоящая? - спросила она. Впервые она проявила заинтересованность, не возразила, нет, но по крайней мере заинтересовалась.

- А что настоящее в человеке? - начал он ободренно. - Не просто тело. Это… это душа.

- А что такое душа?

- Это ты. Всё, что внутри тебя.

- То, что думает, оценивает и принимает решения?

- Да! Да, именно это. И то, что чувствует. Ты же… ты от неё отказалась.

- Значит, есть две вещи, от которых нельзя отказываться: собственные мысли и собственные желания?

- Да! О, ты всё понимаешь! Ты понимаешь, что ты подобна пустой оболочке для тех, кто тебя окружает. Своего рода смерть. Это хуже любого преступления. Это…

- Отрицание?

- Да, просто чистое отрицание. Тебя здесь нет. Тебя здесь никогда не было. Если бы ты сказала, что занавески в этой комнате ужасны, если бы ты их сорвала и повесила те, что тебе нравятся, что-то в тебе было бы настоящим, было бы здесь, в этой комнате. Но ты никогда ничего подобного не делала. Ты никогда не говорила повару, какой десерт хотела бы к обеду. Тебя здесь нет, Доминик. Ты не живая. Где же твоё Я?

- А твоё, Питер? - спокойно спросила она.

Он замер, вытаращив глаза. Она знала, что его мысли в этот момент были чисты, непосредственны и наполнены зрительными ощущениями, что сам процесс размышления заключался в реальном видении тех лет, которые проходили перед его духовным взором.

- Это неправда, - произнёс он наконец глухим голосом. - Это неправда.

- Что неправда?

- То, что ты сказала.

- Я ничего не сказала. Я задала тебе вопрос.

Его глаза молили её продолжать, отрицать. Она поднялась и встала перед ним, напряжённость её тела свидетельствовала о жизни, жизни, которую он пропустил и о которой молил; в ней было ещё одно качество - присутствие цели, но её целью было судить.

- Ты начинаешь понимать, не так ли, Питер? Мне следует объяснить тебе получше. Ты никогда не хотел, чтобы я была настоящей. Ты никогда не хотел ничего настоящего. Но и не хотел, чтобы я показала это тебе, ты хотел, чтобы я играла роль и помогала тебе играть свою - прекрасную, сложную роль, состоящую из словесных украшений, ухищрений и просто слов. Одних слов. Тебе не понравилось то, что я сказала о Винсенте Ноултоне. Тебе понравилось, когда я сказала то же самое, но облекла это в покров добродетельных штампов. Ты не хотел, чтобы я верила. Ты хотел только, чтобы я убедила тебя, что поверила. Моя настоящая душа, Питер? Она настоящая, только когда независима, - ты ведь понял это? Она настоящая, только когда выбирает занавеси и десерт, тут ты прав - занавеси, десерт, религия, Питер, и формы зданий. Но тебе это никогда не было нужно. Ты хотел зеркал. Люди хотят, чтобы их окружали только зеркала. Чтобы отражать и отражаться. Знаешь, как бессмысленная бесконечность, в которую вступаешь в узком зеркальном коридоре. Так бывает в очень вульгарных гостиницах. Отражение отражений, эхо эха. Без начала и без конца. Без источника и цели. Я дала тебе то, что ты хотел. Я стала такой, как ты, как твои друзья, какой так старается быть большая часть человечества, - только без всяких прикрас. Я не ходила вокруг да около, довольствуясь книжными обозрениями, чтобы скрыть пустоту собственных суждений, я говорила: у меня нет мнения. Я не заимствовала чертежей, чтобы скрыть своё творческое бессилие, я ничего не создавала. Я не говорила, что равенство - благородная цель, а объединение - главная задача человечества. Я просто соглашалась со всеми. Ты называешь это смертью, Питер? Но я бы переадресовала это заявление тебе и каждому вокруг нас. Но ты, ты этого не делал. Людям с тобой удобно, ты им нравишься, они радуются твоему присутствию. Ты спасаешь их от неминуемой смерти. Потому что ты возложил эту роль на себя.

Он ничего не произнёс. Она отошла от него и вновь села в ожидании.

Он поднялся, шагнул к ней:

- Доминик… - И вот он уже на коленях перед ней, приник к ней, зарываясь головой в её платье. - Доминик, это неправда… неправда, что я никогда не любил тебя. Я люблю тебя, всегда любил, это не было… просто чтобы похвастаться перед другими, это совсем не так. Я любил тебя. На свете есть только два человека - ты и ещё один, мужчина, кто всегда заставлял меня почувствовать то же самое, это не совсем страх, скорее стена, голая стена, на которую надо забраться, приказ подняться - не знаю куда… Но это чувство возникало… я всегда ненавидел этого человека… но тебя, я хотел тебя всегда… вот почему я женился на тебе, хотя знал, что ты презираешь меня. Ты должна простить мне эту женитьбу, ты не должна мстить мне таким образом… не таким образом, Доминик, я же могу не ответить, я…

- Кто этот человек, которого ты ненавидишь, Питер?

- Это не важно.

- Кто он?

- Никто, я…

- Назови его.

- Говард Рорк.

Она долго молчала. Потом положила руку ему на голову. Этот жест напоминал нежность.

- Я никогда не хотела мстить тебе, Питер, - мягко произнесла она.

- Тогда почему?

- Я вышла за тебя замуж по собственным мотивам. Я действовала, как требует от человека современный мир. Только я ничего не могу делать наполовину. Те, кто может, скрывают внутри трещину. У большинства людей их много. Они лгут самим себе, не зная этого. Я никогда не лгала себе. Поэтому я должна была делать то, что все вы делаете, - только последовательно и полно. Вероятно, я тебя погубила. Если бы это не было мне безразлично, я сказала бы, что мне жаль. Это не было моей целью.

- Доминик, я тебя люблю. Но я боюсь, потому что ты что-то изменила во мне, уже со дня нашей свадьбы, когда я сказал тебе «да»; и даже если потеряю тебя, я не могу вернуться в прежнее состояние - ты взяла у меня что-то, что у меня было.

- Нет. Я взяла что-то, чего у тебя никогда не было. Уверяю тебя, это хуже.

- Что?

- Говорят, худшее, что можно сделать с человеком, - это убить в нём самоуважение. Но это неправда. Самоуважение убить нельзя. Гораздо страшнее убить претензии на самоуважение.

- Доминик, я… я не хочу говорить.

Она опустила взгляд на его лицо, и он увидел в её глазах жалость и сразу понял, какая страшная вещь - настоящая жалость, но это знание тотчас и ушло, потому что он захлопнул двери своего сознания для слов, которыми мог бы его сохранить.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб. Это был первый поцелуй, который она ему подарила.

- Я не хочу, чтобы ты страдал, Питер, - нежно сказала она. - То, что происходит сейчас, - настоящее, это я - и мои собственные слова. Я не хочу, чтобы ты страдал; ничего другого я почувствовать не могу, но это я чувствую очень глубоко.

Он прижался губами к её руке.

Когда он поднял голову, она какое-то мгновение смотрела на него так, будто он был её мужем. Она сказала:

- Питер, если бы ты мог всегда быть таким… тем, кто ты сейчас…

- Я люблю тебя, - сказал он.

Они долго сидели и молчали. Он не чувствовал напряжённости в этом молчании.

Зазвонил телефон.

Но не звонок нарушил наступившее было взаимопонимание; его нарушила та радость, с которой Китинг вскочил и побежал к телефону. Она слышала его голос через открытую дверь - голос, в котором звучало почти неприличное облегчение.

- Алло?.. О, Эллсворт!.. Нет, ничего… свободен как жаворонок. Конечно, приходи, приходи прямо сейчас !.. Жду!

- Это Эллсворт, - объяснил он, вернувшись в гостиную. В голосе его звучали радость и нахальство. - Он хочет заглянуть к нам.

Она промолчала.

Он занялся пепельницами, в которых были лишь спичка или окурок; собрал газеты, подкинул в камин полено, которое было совсем не нужно, включил свет. Он насвистывал мелодию из только что вышедшей на экран оперетты.

Услышав звонок, он побежал открывать.

- Как мило, - произнёс Тухи входя. - Огонь в камине, и вы только вдвоём. Привет, Доминик. Надеюсь, я не очень не вовремя.

- Привет, Эллсворт, - ответила она.

- Ты всегда вовремя, - сказал Китинг. - Не могу выразить, как я рад, что вижу тебя. - Он подвинул стул к огню. - Усаживайся, Эллсворт. Что будешь пить? Знаешь, когда я услышал твой голос по телефону… мне захотелось прыгать и тявкать, как щенку.

- Однако не стоит вилять хвостом, - заметил Тухи. - Нет, я ничего не буду, спасибо. А как ты, Доминик?

- Как и год назад, - ответила она.

- Но не как два года назад?

- Нет.

- А что мы делали в это время два года назад? - беспечно спросил Китинг.

- Вы не были женаты, - пояснил Тухи. - Доисторический период. Подождите… что же тогда было? Думаю, что был только что достроен храм Стоддарда.

- А… - протянул Китинг.

Тухи спросил:

- Ты слышал что-нибудь о своём приятеле Рорке, Питер?

- Нет. По-моему, он не работает уже год или больше. На этот раз с ним покончено.

- Да, и я так думаю… Что же ты поделывал, Питер?

- Ничего особенного… А, я только что прочёл «Доблестный камень в мочевом пузыре».

- Понравилось?

- Да! Знаешь, я думаю, это очень важная книга. Ведь это правда, что свободной воли как таковой не существует. Мы не можем изменить ни самих себя, ни того, чем занимаемся. Это не наша вина. Никого нельзя ни в чём винить. Всё это заложено в нашем происхождении и… и в наших железах. Если ты добр, это не твоя заслуга - тебе повезло с железами. Если ты мерзавец, никто не может тебя наказать - просто тебе не повезло, вот и всё. - Он проговорил это с вызовом, с горячностью, не соответствующей литературной дискуссии. Он не смотрел на Тухи и Доминик.

- По существу правильно, - подтвердил Тухи. - Но тем не менее, если обратиться к логике, не следует думать о наказании мерзавцев. Они претерпели не за свою вину, они несчастны и недостаточно одарены и, вероятно, заслуживают какой-то компенсации, даже вознаграждения.

- Господи… да! - вскричал Китинг. - Это… это логично.

- И справедливо, - добавил Тухи.

- Ты широко пользуешься «Знаменем», когда тебе это нужно, Эллсворт? - спросила Доминик.

- Это ты о чём?

- О «Доблестном камне в мочевом пузыре».

- А… Нет, не могу сказать, что пользуюсь. Не совсем. Всегда находятся такие, кто не может оценить.

- О чём вы толкуете? - спросил Китинг.

- Профессиональный трёп, - сказал Тухи. Он протянул руки к огню, игриво сгибая пальцы. - Кстати, Питер, ты что-нибудь предпринимаешь насчёт Стоунриджа?

- Чёрт бы его подрал, - в сердцах сказал Китинг.

- А в чём дело?

- Ты знаешь, в чём дело. Ты знаешь этого ублюдка лучше, чем я. Такой проект сейчас, когда он как манна небесная, и чтобы им распоряжался этот сукин сын Винанд!

- А чем плох мистер Винанд?

- О, оставь, Эллсворт! Ты же отлично знаешь, что, если бы на его месте был кто-нибудь другой, я получил бы этот подряд просто так. - Он щёлкнул пальцами. - Мне не надо было бы даже спрашивать, заказчики сами пришли бы ко мне. Особенно если бы знали, что такой архитектор, как я, сидит практически на бобах, учитывая, как могла бы работать наша контора. Но мистер Гейл Винанд! Можно подумать, он святейший лама и его может осквернить воздух, которым дышат архитекторы!

- Я полагаю, ты пытался?

- Ох, не надо об этом. Меня мутит от этого. Я думаю, что потратил долларов триста, чтобы накормить обедами и напоить всякую шушеру, которая заверяла, что может устроить свидание с ним. А получил только похмелье. Думаю, легче встретиться с Папой Римским.

- Полагаю, ты хочешь получить Стоунридж?

- Ты что, дразнишь меня, Эллсворт? Да я отдал бы за это свою правую руку.

- Вряд ли это было бы разумно. Тогда ты не смог бы выполнить ни одного чертежа или даже сделать вид. Предпочтительнее отделаться чем-нибудь менее уязвимым.

- Я отдал бы свою душу.

- Отдал бы, Питер? - спросила Доминик.

- Что ты задумал, Эллсворт? - резко сказал Китинг.

- Всего лишь практическое предположение, - ответил Тухи. - Кто был твоим самым эффективным поставщиком, кому ты обязан своими лучшими подрядами в прошлом?

- Господи, полагаю, что Доминик.

- Правильно. А раз ты не можешь попасть к Винанду, и вряд ли тебе это помогло бы, даже если бы ты добился свидания, не считаешь ли ты, что Доминик как раз тот человек, который мог бы убедить его?

Китинг уставился на него:

- Ты с ума сошёл, Эллсворт?

Доминик подалась вперёд. Казалось, её это заинтересовало.

- Насколько я слышала, - включилась она в разговор, - Гейл Винанд не оказывает любезность женщинам, если они не красивы. А если красивы, то это уже не просто любезность.

Тухи посмотрел на неё, подчёркивая взглядом, что не отрицает сказанного.

- Какая глупость! - взорвался Китинг. - Каким образом Доминик сможет увидеться с ним?

- Позвонив к нему в контору и договорившись о встрече, - объяснил Тухи.

- А кто тебе сказал, что он согласится?

- Он и сказал.

- Когда?!

- Вчера поздно вечером. Точнее, сегодня рано утром.

- Эллсворт! - выдохнул Китинг. И прибавил: - Я не верю.

- А я верю, - сказала Доминик. - Иначе Эллсворт не начал бы этот разговор. - Она улыбнулась Тухи: - Итак, Винанд обещал тебе встретиться со мной?

- Да, дорогая.

- Как это тебе удалось?

- О, я представил ему убедительный довод. Но в любом случае было бы неразумно откладывать разговор. Тебе, вероятно, надо позвонить ему завтра.

- А почему бы не позвонить сейчас же? - сказал Китинг. - А, понимаю, сейчас уже слишком поздно. Ты позвонишь ему утром.

Она взглянула на него из-под полуопущенных век и ничего не сказала.

- Ты уже давно не проявляешь активного интереса к карьере Питера, - обратился к ней Тухи. - А как тебе такого рода подвиг - ради Питера?

- Если Питер захочет…

- Если я захочу? - закричал Китинг. - Вы что, оба с ума сошли? Такое случается раз в жизни, та… - Он заметил, что они удивлённо смотрят на него, и взорвался: - А, ерунда!

- Что ерунда, Питер? - спросила Доминик.

- Неужели тебя остановят глупые сплетни? Господи, да жена любого архитектора поползла бы на карачках за такой возможностью…

- Однако жене любого архитектора такая возможность не представилась бы, - сказал Тухи. - У любого архитектора нет такой жены, как Доминик. Ты всегда так гордился этим, Питер.

- Доминик может позаботиться о себе в любых обстоятельствах.

- Без сомнения.

- Хорошо, Эллсворт, - проговорила Доминик. - Завтра я позвоню Винанду.

- Эллсворт, ты просто великолепен, - сказал Питер, стараясь не смотреть на неё.

- А теперь я бы выпил, - вздохнул Тухи. - Надо отпраздновать.

Когда Китинг поспешно вышел на кухню, Тухи и Доминик переглянулись. Он улыбнулся. Потом взглянул на дверь, через которую вышел Китинг, и насмешливо кивнул Доминик.

- Ты этого ожидал, - сказала Доминик.

- Конечно.

- А теперь скажи, чего ты в действительности добиваешься, Эллсворт?

- Боже, я просто хочу помочь тебе добыть Стоунридж для Питера. Это действительно потрясающий проект.

- Зачем ты так стараешься, чтобы я переспала с Винандом?

- А ты не считаешь, что это было бы интересным опытом?

- Ты не удовлетворён тем, как обернулась моя жизнь с Питером. Да, Эллсворт?

- Не совсем. Процентов на пятьдесят. Что ж, в этом мире нет ничего совершенного. Человек хватается за что может, а затем устремляется за следующим.

- Тебе очень хотелось, чтобы Питер женился на мне. Ты знал, во что это выльется, лучше, чем Питер или я.

- Питер вообще ничего не знал.

- Что ж, это сработало - на пятьдесят процентов. Ты сделал из Питера Китинга то, что хотел, - он ведущий архитектор страны, готовый лизать тебе пятки.

- Мне никогда не нравилась твоя манера выражаться, но она точна. Я бы сказал иначе: нечто виляющее хвостом. Но ты выразилась мягче.

- А другие пятьдесят процентов, Эллсворт? Провал?

- Похоже, полнейший. Моя вина. Вероятно, не следовало ожидать, что кто-то вроде Питера Китинга, даже в роли мужа, сможет сломить тебя.

- Что ж, ты откровенен.

- Я уже говорил тебе однажды, что это единственный способ общаться с тобой. Кроме того, тебе не надо было этих двух лет, чтобы понять, чего мне хотелось от вашего брака.

- И ты полагаешь, Гейл Винанд справится с этой задачей?

- Мог бы. А ты как думаешь?

- Я думаю, что снова играю роль отвлекающего манёвра. Помнишь, ты как-то назвал это сладкой подливкой? А что ты имеешь против Винанда?

Он рассмеялся, этот смех выдавал - он не ожидал вопроса. Она презрительно добавила:

- Не пытайся показать, что ты шокирован, Эллсворт.

- Ладно. Давай поговорим откровенно. Я ничего не имею против мистера Гейла Винанда. Я подумывал о его встрече с тобой уже давно. Если тебе нужны подробности - вчера утром он меня обидел. Он слишком наблюдателен. И я решил, что время пришло.

- А тут ещё и Стоунридж….

- А тут ещё и Стоунридж. Я понимал, что это тебя заинтересует. Ты никогда не продала бы себя, чтобы спасти свою страну, свою душу или жизнь человека, которого любила. Но ты будешь торговать собой, чтобы получить для Питера Китинга подряд, которого он не заслуживает. Посмотришь, что потом от тебя останется. Или от Гейла Винанда. Мне тоже будет интересно посмотреть.

- Совершенно верно, Эллсворт.

- Всё, что я сказал? Даже о человеке, которого ты любила… если любила?

- Да.

- Ты стала бы торговать собой ради Рорка? Хотя, конечно, тебе не нравится слышать, как произносят это имя.

- Говард Рорк, - ровным голосом произнесла она.

- Мужества тебе не занимать, Доминик.

Вошёл Китинг и принёс коктейли. Глаза его лихорадочно блестели, и он слишком размахивал руками.

Тухи поднял бокал:

- За Гейла Винанда и его «Знамя».

III

Гейл Винанд поднялся из-за своего стола, чтобы поздороваться с ней.

- Здравствуйте, миссис Китинг.

- Здравствуйте, мистер Винанд.

Он подвинул стул, но, когда она села, не вернулся на своё место, а остался стоять, изучая её с видом знатока, словно основания для этого были ей известны и в подобном поведении не было ничего вызывающего.

- В жизни вы выглядите стилизованной версией своей собственной стилизованной версии, - начал он. - Как правило, когда я смотрю на прототип произведения искусства, я испытываю приступ атеизма. Но на сей раз я не могу сказать, что скульптор превзошёл Создателя.

- Какой скульптор?

- Тот, который создал вашу статую.

Он чувствовал, что за статуей кроется какая-то история, и убедился в этом, заметив, как в её лице на долю секунды появилась напряжённость, противоречившая её безразличному, но спокойному самообладанию.

- Где и когда вы видели эту статую, мистер Винанд?

- В моей художественной галерее, сегодня утром.

- Где вы её приобрели?

Наступила его очередь выразить удивление:

- Разве вы не знаете?

- Нет.

- Её прислал мне ваш приятель Эллсворт Тухи. В подарок.

- Чтобы устроить мне эту встречу?

- Мотивировка его была не столь откровенной, как, я полагаю, вы подумали. Но по существу да.

- Он мне этого не сказал.

- Вы не против того, что статуя у меня?

- Не особенно.

- Я ждал, вы скажете, что восхищены этим.

- Совсем нет.

Винанд без стеснения уселся на край стола, вытянув ноги и скрестив лодыжки. Он спросил:

- Я полагаю, вы потеряли след статуи и пытались найти её.

- В течение двух лет.

- Вам не вернуть её обратно. - И прибавил, следя за её лицом: - Но вы можете получить Стоунридж.

- Пожалуй, я изменю своё мнение. Я счастлива, что Эллсворт Тухи отдал её вам.

В этот миг он испытал горьковатое торжество, смешанное с разочарованием. Выходит, он всё же может читать её мысли, и мысли эти, оказывается, лежат на поверхности. Он спросил:

- Потому что это позволило вам встретиться со мной?

- Нет. Потому что вы предпоследний человек на свете, которого я бы хотела видеть владельцем этой статуи. Но Тухи - последний.

Ощущение торжества ушло - это было совсем не то, что должна говорить и думать женщина, добивающаяся Стоунриджа. Он спросил:

- Вы не знали, что она у Тухи?

- Нет.

- Вероятно, следовало бы разобраться с нашим общим приятелем, мистером Эллсвортом Тухи. Мне не нравится быть пешкой, и вряд ли это нравится вам. Мистер Тухи многое предпочитает замалчивать. Имя этого скульптора, например.

- Он вам не сказал?

- Нет.

- Стивен Мэллори.

- Мэллори?.. Не тот ли, кто пытался… - Он громко рассмеялся.

- В чём дело?

- Тухи сказал, что не может вспомнить имени. Этого имени.

- Неужели мистер Тухи вас всё ещё удивляет?

- За последние дни даже не раз. Это особая разновидность хитрости - подавать себя столь вульгарно, как это делает он. Очень редкая и сложная разновидность. Его артистичность заставляет меня почти уважать его.