Как реагировать на известие о подставе

Нормальный человек так устроен: когда он слышит или видит нечто кошмарное, то думает, что с ним этого ни за что не случится. Вот и я, когда раньше читал в газетах или смотрел по телевизору репортажи о том, как у какого-то спортсмена обнаружен допинг, был убежден: это что-то нереальное и меня оно никак коснуться не может.

Теперь я знаю точно, что нельзя быть застрахованным практически от всего. Ты всегда рискуешь оказаться пешкой в чьей-то игре или стать заложником чьих-то просчетов, даже если будешь абсолютно ни в чем не виноват. И осознание этой страшной истины обрушилось на меня в тот день, когда Георгий Ярцев пригласил нас с Юрой Ковтуном в свой кабинет. Напомню, что это был первый сбор национальной команды России под руководством Георгия Саныча. Когда мы с Юрой шли в тренерскую, предполагали, речь пойдет об атмосфере в коллективе и о тактике на матч с Ирландией. Но как только мы очутились в номере Ярцева, я понял: случилось что-то из ряда вон выходящее. Георгий Саныч был мрачнее тучи. Руководители РФС – Вячеслав Колосков и Никита Симонян – тоже. Обстановка была какая-то гнетущая. Наконец Ярцев с усилием, словно перешагнув через какой-то барьер, сказал: «У вас обнаружен допинг. Лошадиная доза». Дальше все было как в тумане. Слово взял Колосков. Потом все вместе мы стали прикидывать, как из этой ситуации выбираться. По всем существующим раскладам получалось, что Титов с Ковтуном попадали в стартовый состав, и просто так оставить нас в Москве означало вызвать серьезные подозрения. Тогда был разработан такой план: мы с Юрой летим в Ирландию, и там у нас обнаруживаются проблемы со здоровьем. Мы о нашем незавидном положении не имели права говорить даже партнерам по команде.

потому что осознавали: если допинг есть у нас, значит, он есть у всех спартаковцев. А рисковать судьбой любимого клуба – это преступление. В общем, нам с Юрком было суждено стать главными актерами в театре имени Катулина и Щукина и сыграть роли, которые до нас никто в России не играл.

По сценарию, написанному руководством сборной. Ковтуну предстояло изобразить из себя простуженного. Юра в людных местах старательно кашлял и весьма правдоподобно хрипел. Каждый раз при виде такой душещипательной картины я тратил большие усилия на то, чтобы сдержать улыбку. Несмотря на трагичность положения, было очень смешно. У меня же, согласно тому же гениальному сценарию, «выплыла» микротравма ноги. Я вынужден был внаглую врать про внезапную боль. Чувствовал себя если не подлецом, то законченным дураком. Жуткое состояние! Уже за то, что я, человек, хронически не переваривающий лжи, из-за этого допинга стольких людей ввел в заблуждение, следовало бы навсегда занести чудо-троицу Чернышов-Катулин-Щукин в список личных врагов.

Еще раз повторюсь, футбольный мир – это деревня, где слухи разлетаются со скоростью света. А если что-то известно больше чем двоим, это становится достоянием всех. В общем, достаточно быстро весть распространилась. К чести сборников, никто из ребят не стал задавать нам никаких вопросов. Все сделали вид, что поверили в Юрину простуду и в мою травму. Тем не менее несколько дней мы с Ковтуном были как на вулкане. Мы расходовали последние запасы воли на то, чтобы продолжать играть отведенные нам роли. Внутри, конечно же, все клокотало. У меня было дикое, почти звериное желание разорвать виновных в клочья. Словно открылись глаза на все, что творилось с нами последнее время. Я посмотрел назад и ужаснулся. Ведь весь август спартаковцев страшно «колбасило». В теле не унималась необъяснимая дрожь, в каждом из нас сидело чувство агрессии, многие потеряли сон. Мы приезжали утром на базу, собирались у кого-нибудь в номере и начинали обсуждать наши метаморфозы: «Я заснул только на рассвете», «А я вообще не спал, километров десять по комнате намотал», «А мне морду набить кому-нибудь хотелось». Каждое утро все мы были похожи на работяг, которые всю ночь разгружали вагоны. В голове – сплошная муть. Моя жизнь была такой, будто бы я смотрел на нее через забрызганное стекло. Некоторые ребята уже начали терять ощущение реальности, засбоила психика. В матче с «Динамо», ставшем апогеем нашего бромантанового отравления, Макс Деменко откровенно посыпался. У него были глаза сумасшедшего. Когда его заменили, он, ничего не соображая, направился к динамовской скамейке, уверенный, что это скамейка спартаковская. Не исключено, что тот надлом, который вынудил Макса завязать с большим футболом, обусловлен именно бромантановой передозировкой.

Самое поразительное заключалось в том, что мы, десятки раз обсуждая наше состояние и выдвигая различные версии происходящего, ни разу не произнесли слова «допинг». Представляете, насколько была велика вера в то, что в «Спартаке» этой гадости быть не может?!

Когда мне объяснили, что бромантан, который обнаружили у нас с Юрой, лет десять назад использовался лыжниками и биатлонистами, тут же в центре моих подозрений оказался доктор Щукин. Я, когда он только появился у нас в команде, интересовался его послужным списком и запомнил, что лыжный этап в его карьере занимал основное место. Я быстро смекнул, что в одиночку Щукин такую махинацию с нами не провернул бы. Для этого ему должно было поступить распоряжение сверху. Поскольку Щукина привел Чернышов, то круг замкнулся очень быстро. Червиченко я, основываясь на уже сформировавшемся о нем мнении, сразу же из числа подозреваемых исключил. Какую функциональную нагрузку во всем этом нес Катулин, и тогда, и сейчас для меня тайна. Но он был главным врачом «Спартака» и, разумеется, оказаться в неведении не мог. Скорее всего, Артем просто не стал портить отношения с новым тренерским штабом и на определенные новшества закрыл глаза.

Но как бы там ни было, все это мои предположения. Правда мне не известна. Тешу себя надеждой, что когда-нибудь Сергей

Юран, работавший тогда у Чернышева помощником, возьмет и расскажет, как все было. Он-то наверняка во всем для себя разобрался. К тому же он такой человек, что взорвать бомбу – это вполне в его характере.

* * *

Прилетев из Ирландии в Москву, мы с Ковтуном рванули в клубный офис. Нам совместно с президентом клуба Андреем Червиченко предстояло во всем хорошенько разобраться и ответить на традиционные русские вопросы: «Кто виноват?» и «Что делать?». Разговор был тяжелый. Червиченко первым делом уволил Чернышова. За Чернышовым удрал Щукин, а мы остались расхлебывать всю эту грязь и делать вид, что у нас все хорошо. Хуже всего было то, что никто не имел точных сведений о том, сколько этот бромантан выводится из организма.

В свой самый катастрофический в истории период «Спартак» вступил с брошенным на амбразуру Владимиром Федотовым. Полагаю, никогда такой разобранной команды Григорьич не встречал. То ли от чудовищных доз, то ли от того, что этот чертов бромантан не был подкреплен какими-то другими препаратами, у нас произошел обратный эффект. Мы все дружно стали похожи на вареных куриц. Тренироваться вообще были не способны. Сил хватало минут на пятнадцать. После этого ноги подкашивались, головы кружились, ни о каком футболе думать не получалось. Многие ребята были всерьез обеспокоены состоянием своего здоровья, потому что никто ничего утешительного не говорил. Григорьич в такой ситуации был зажат в узкие рамки. У него не было возможности для выстраивания хоть какого-то тренировочного процесса. К тому же он абсолютно не располагал никакими сведениями насчет того, кто окажется в его подчинении завтра, потому что на тот момент главная и единственная задача для каждого спартаковца заключалась в выведении гадости из своего организма.

Мы разбились на две группы по восемь-десять человек. Одна группа утром направлялась в Тарасовку, где, напоминая собой сборище узников Бухенвальда, изображала некое подобие беговой работы. Другая – ехала в космический центр на Волоколамке, где в течение трех-четырех часов подвергалась не очень-то приятным процедурам. Троих закутывали во что-то теплое, укладывали в барокамеры и в них якобы опускали под землю на глубину двадцати метров. Другие две тройки находились в других темных комнатах, где наши тела также подвергались воздействию специальной аппаратуры. Одна процедура длилась порядка шестидесяти-восьмидесяти минут, и мы использовали это время на сон. Многих по-прежнему по ночам мучила бессонница. Даже если у кого-то и получалось уснуть, он все равно весь день клевал носом. Вот и восполняли силенки. Вдобавок в спеццентре на Осташковском шоссе нашу кровь перегоняли через плазму и таким образом ее очищали. Я при этом в больших количествах ел арбузы, пил соки и морсы, для того чтобы вымывать из организма бромантановую нечисть.

Вечером группы менялись местами. Одни ехали чиститься, другие – бегать. Я всякий раз заходил к Федотову в его номер и ужасался тому, какой Григорьич испытывал стресс. Но надо отдать ему должное: свой стресс он прятал и перед командой всегда представал бодрым и веселым.

Кошмар нашего положения заключался в том, что нужно было еще и проводить официальные матчи. Во-первых, нам категорически были противопоказаны нагрузки – существовала высокая вероятность осложнения на какой-нибудь орган. Но мы, стискивая зубы и отгоняя мысли о возможных последствиях, выползали на поле и бились – спасали честь клуба. Некоторые потом испытывали проблемы со здоровьем. Но это еще были цветочки. Нам ведь предстояло выступать в Кубке УЕФА, а в международных матчах часто проверяют на допинг. В нашем случае это было смерти подобно. Причем речь шла не о карьере одного футболиста, а о целом клубе. Я считаю это чудом, счастливейшим стечением обстоятельств, что «Спартак» сумел уцелеть. О том, что с нами не все в порядке, поговаривали даже в Европе, и комиссия УЕФА имела полное право в любой момент приехать к нам с обследованием. В общем, нетрудно догадаться, каким был психологический фон накануне матча с датчанами. Полагаю, каждый тогда многое бы отдал, чтобы не попасть в заявку на ту игру. Тем не менее никто не стал прикрывать свой зад. Все осмысленно пошли на риск и единогласно решили: будем играть, а там уж как Бог рассудит.

Перед выходом на поле сидим, всех малость потрясывает, впечатление такое, что идем на войну. В раздевалке появляется Андрей Червиченко: «Пацаны, не тревожьтесь. Допинг-контроля не будет. Я все понимаю, как сыграете – так сыграете».

И мы, обескровленные, затравленные, показали чудеса характера и прибили соперника; два-ноль. По всем раскладам нам безопаснее было вылететь из Кубка УЕФА, чем продолжать рисковать своей карьерой. Но мы не смалодушничали, и мне приятно осознавать, что я выступал в компании ребят, для которых в этой жизни существует что-то более важное, чем собственное благополучие.

Через неделю после того поединка клуб организовал секретную сдачу допинг-тестов, результаты которых стали для нас общим феерическим праздником. Помню, я ехал в тот день на машине домой и думал: «Какое это счастье, что все закончилось. Мы уцелели!»

Я так устроен, что плохое забываю очень быстро. Вот и та печальная история вскоре покрылась толстым слоем пыли в кладовой моей памяти. Жизнь вновь стала обретать присущий ей смысл. А тут и приглашение из сборной на стыковые матчи с Уэльсом подоспело. У меня была травма пальца, да и из-за допинговой эпопеи можно было подстраховаться, но я с радостью в сборную приехал. Там мы все прошли допинг-контроль, на основании которого было сказано: «С Титовым нет никаких проблем, разрешается использовать его в матчах за национальную команду».

Палец на ноге все еще болел. Ясно было, что в первом поединке с Уэльсом играть я не смогу, но меня все же включили в заявку. На всякий случай. И это еще одно звено в роковой цепи событий.

Тогда никто из нас не знал, что бромантан имеет свойство прятаться в клетках, но по мере возрастания нагрузки продукты его распада выбрасываются в кровь. А я же активно поработал на разминке, пропотел и фактически уже вновь был «заражен». Спасти меня в том положении мог только жребий. Из восемнадцати человек сдать анализ предстояло двоим. И по закону подлости выбор пал на меня.

Любопытно, что, обладая неплохой интуицией, я тогда даже не насторожился: был уверен, что у меня все хорошо. Сидя на скамейке запасных, я безумно замерз. Мне хотелось быстрее прийти в тепло, принять горячий душ и наконец-то согреться. В общем, я ускорил события. Сам того не подозревая, я сказал тогда нашему доктору Василькову пророческие слова: «Сергеич, пошли сейчас. Раньше сяду – раньше выйду». И вот мы направились по длинному коридору. Когда мы шли, у Сергеича раздался телефонный звонок. На проводе был Катулин: Артем что-то заподозрил и попросил Василькова внести в официальный реестр лекарств и препаратов, которые мне давались в сборной, некую «Амегу». Сергеич отказался. Поддайся он тогда – мог бы сам схватить дисквалификацию, и неизвестно, чем бы все обернулось для национальной дружины.

Я потом анализировал тот эпизод и пришел к выводу: Катулин догадывался, что бромантан может-таки вылезти, и заранее уточнил, в каком из разрешенных препаратов содержатся подобные продукты распада. Где же Артем со своими догадками был накануне матча? Позвони он тремя часами ранее да скажи о своих подозрениях – никто из руководства не стал бы рисковать и включать меня в заявку.

Полагаю, если судьба запускает механизм в виде негативных стечений обстоятельств, то только чудо может этот механизм остановить. Со мной никакого чуда не свершилось. Поначалу мне, конечно же, было любопытно, что там с результатами допинг-теста. Но все было тихо. Минул месяц, и я абсолютно успокоился. Когда уезжал в отпуск, еще раз сказал себе: как здорово, что «сериал ужасов» остался позади. Сейчас отдохну на славу, а с нового года черная полоса сменится белой.

Заблуждения порой бывают слишком опасными...