Глава седьмая Мой ужин превращается в дым

Рассказы о происшествии в туалете распространились моментально. Куда бы я ни отправился, обитатели лагеря указывали на меня и что-то вполголоса говорили про туалетную воду. А может, они просто пялились на Аннабет, с которой по-прежнему текло ручьем.

Она показала мне новые места: кузницу, где мальчики ковали себе мечи, артистическую мастерскую, где сатиры вовсю трудились над огромной мраморной статуей козлоногого человека, а также стену для желающих приобрести навыки альпиниста – практически две стены, которые, отчаянно раскачиваясь, осыпались, извергали потоки лавы и сталкивались, если кто-то не успевал достаточно быстро вскарабкаться наверх.

Наконец мы вернулись к озерцу, где практиковались гребцы на лодках и откуда тропа сворачивала к домикам.

– Мне нужно заняться тренировкой, – бесстрастно произнесла Аннабет. – Ужин в половине восьмого. Просто пройдешь из своего домика в трапезную.

– Аннабет, я прошу прощения… ну, за то, что случилось в туалете.

– Да ладно.

– Я не виноват.

Она скептически посмотрела на меня, и я понял, что все-таки виноват. Я сорвал вентили в туалете. И сам не понимаю, как это у меня получилось. Но туалеты были теперь на моей совести. Не знаю, как это произошло. Но теперь можно было считать меня водопроводчиком.

– Ты должен поговорить с Оракулом, – сказала Аннабет.

– С кем?

– Не с кем. А с чем. С Оракулом. Я спрошу у Хирона.

Я уставился на озеро, желая, чтобы кто-нибудь хоть раз ответил мне прямо.

Я не ожидал, что кто-то может смотреть мне в спину, поэтому сердце так и екнуло у меня в груди, когда я заметил двух девочек-подростков, сидевших, скрестив ноги, у причала, футах в двадцати внизу. На них были джинсы и поблескивающие зеленые футболки, каштановые волосы свободно развевались на ветру. Они улыбались и махали мне руками, как старому другу.

Я не знал, что мне делать. Просто помахал в ответ.

– Не поощряй их, – предупредила меня Аннабет, – таких кокеток, как наяды, еще поискать.

– Наяды, – повторил я, совершенно ошеломленный. – Этого еще не хватало. Завтра же уезжаю домой.

– До тебя так еще и не дошло, Перси? – Аннабет нахмурилась. – Ты уже дома. Это единственное безопасное место для таких, как мы.

– Ты хочешь сказать, для слабоумных?

– Я хочу сказать, для не совсем людей. Не вполне людей. Людей только наполовину.

– Наполовину людей – и наполовину кого?

– Я думала, ты знаешь.

Я не хотел признавать этого, но, кажется, время пришло. Я ощутил дрожь во всем теле – чувство, которое испытывал, когда мама рассказывала мне об отце.

– Бог? – спросил я. – Полубог?

Аннабет кивнула.

– Твой отец не погиб, Перси. Он один из олимпийцев.

– Это… безумие.

– Да? А что делало большинство богов в старых историях? Влюблялись в обыкновенных людей и заводили от них детей. Думаешь, они изменили своим привычкам за последнее тысячелетие?

– Но это же… – Я чуть было опять не произнес слово «мифы». Однако успел вспомнить, как Хирон предупреждал меня, что через тысячу лет меня тоже могут счесть мифом. – Но если все ребята здесь наполовину боги…

– Полубоги, – поправила Аннабет. – Таков официальный термин. Или полукровки.

– Тогда кто же твой отец?

Аннабет крепко обхватила руками поручни пристани. У меня появилось чувство, что я затронул болезненную тему.

– Мой папа преподает в Вест-Пойнте, – ответила она. – Я не видела его с тех пор, когда была совсем маленькой. Он ведет занятия по американской истории.

– Значит, он человек?

– И что? Так ты решил, что только богам-мужчинам кажутся привлекательными человеческие женщины? Ну, ты, оказывается, женоненавистник!

– Так кто же тогда твоя мама?

– Она живет в шестом домике.

– И что это значит?

– Афина. Богиня мудрости и сражений. – Аннабет выпрямилась.

«А почему бы и нет», – подумал я.

– Ну, а мой отец?

– Он не установлен, – ответила Аннабет, – я ведь тебе уже говорила. Никто не знает.

– Кроме моей матери. Уж она-то знала.

– А может, и нет, Перси. Боги не всегда являют себя в истинном виде.

– Мой отец явился бы. Он любил мать.

Аннабет осторожно на меня посмотрела. Ей не хотелось разрушать мои мечты.

– Может, ты и прав. Возможно, он пошлет знак. Это единственный способ узнать наверняка – твой отец может прислать знак, удостоверяющий, что ты его сын. Так иногда бывает.

– Ты хочешь сказать, что иногда этого не происходит.

– Боги – существа занятые. – Аннабет провела ладонью по перилам. – У них так много детей, что они не всегда… Иногда они не заботятся о нас, Перси. Просто не хотят знать.

Я вспомнил о нескольких подростках, которых видел в домике Гермеса: у них был унылый, подавленный вид, уж они-то явно ничего не ждали. Я знал таких в Йэнси: богатые родители засунули их в интернат, потому что у них не было времени возиться с детьми. Но боги должны вести себя лучше.

– Значит, выходит, я застрял здесь? – спросил я. – До конца жизни?

– Как сказать, – ответила Аннабет. – Некоторые остаются здесь только на лето. Если ты ребенок Афродиты или Деметры, то не представляешь реальной силы. Монстрам до тебя нет дела, поэтому ты можешь тренироваться здесь несколько месяцев летом и до конца жизни жить в мире смертных. Но некоторым из нас слишком опасно покидать лагерь. Мы находимся здесь круглый год. В смертном мире мы привлекаем монстров. Они чуют нас. Бросают нам вызов. Как правило, они не обращают на нас внимания, пока мы не становимся достаточно взрослыми и не можем причинить им вреда – лет до десяти-одиннадцати, – но потом большинство полубогов либо пробираются сюда, либо их убивают. А иным удается выжить во внешнем мире и стать знаменитыми. Поверь мне, я могу назвать их по именам, ты их слышал. Некоторые даже не знают, что они полубоги. Но таких очень-очень мало.

– Значит, монстры могут проникнуть сюда?

– Нет, если только они намеренно не прячутся в лесах или их кто-нибудь не заставляет сделать это, – покачала головой Аннабет.

– Но кому может понадобиться специально присылать сюда монстра?

– Чтобы поупражняться в битвах. И так, в качестве розыгрыша.

– Розыгрыша?

– Ну, по сути, границы опечатаны, чтобы не пускать сюда смертных и монстров. Если смертный человек смотрит в долину снаружи, он видит только ферму, где выращивают клубнику.

– Так, значит, ты живешь здесь круглый год?

Аннабет кивнула. Потом достала из-под футболки кожаный шнурок, на котором болтались пять разноцветных глиняных бусин. Они выглядели точно так же, как у Луки, но у Аннабет на шнурок было надето еще большое золотое кольцо.

– Я здесь с тех пор, как мне исполнилось семь лет, – пояснила она. – Каждый август в конце летней сессии ты получаешь бусину за то, что тебе удалось выжить еще год. Я прожила здесь дольше большинства вожатых, они все уже в колледже.

– Зачем же ты приехала сюда такой молодой?

– Не твое дело. – Аннабет покрутила кольцо на шнурке.

– Ох… – Я потоптался несколько минут в неловком молчании. – Значит… я могу уйти отсюда, если только захочу?

– Это будет самоубийство, но можешь, если только мистер Д. или Хирон разрешат. Но они не разрешат до конца летней сессии, если только…

– Если только что?

– Если тебе не поручат поиск. Но это случается редко. В последний раз… – Она замолчала.

По ее тону я понял, что последний раз все вышло не так удачно.

– В комнате для больных, – начал я, – когда ты еще кормила меня этой штукой…

– Амброзией.

– Да. Ты спрашивала меня что-то про это летнее солнцестояние.

Плечи Аннабет напряглись.

– Так тебе что-то известно?

– В общем, нет… Но в моей старой школе я подслушал, как Гроувер и Хирон говорили об этом. Гроувер упомянул летнее солнцестояние. Сказал, что у нас совсем немного времени, а потом намекнул на какую-то последнюю черту. Что это значит?

– Хотела бы я знать. – Аннабет стиснула кулаки. – Хирон и сатиры – те знают, но никогда мне не скажут. Что-то неладно на Олимпе, что-то очень важное. Когда я последний раз была там, все выглядело как обычно, нормально.

– Ты была на Олимпе?

– Некоторые из нас, те, кто живет здесь круглый год – Лука, Кларисса и еще несколько человек, – ездят туда на экскурсии во время зимнего солнцестояния. Тогда боги собираются на большой ежегодный совет.

– Но… как ты туда попала?

– По Лонг-Айлендской железной дороге, конечно. Садишься на Пенн-стейшн. Потом Эмпайр-стейт-билдинг, специальный лифт на шестисотый этаж. – Она посмотрела на меня так, будто я уже это знал. – Ты ведь из Нью-Йорка, правда?

– Да, конечно.

Насколько мне известно, в Эмпайр-стейт-билдинг всего сто два этажа, но я не стал на этом сосредотачиваться.

– После нашего последнего посещения, – продолжала Аннабет, – погода просто сошла с ума, как будто боги затеяли сражение. С тех пор я несколько раз слыхала, как об этом говорили сатиры. Все, что мне удалось расслышать, это то, что было украдено нечто очень важное. И если это не вернуть к летнему солнцестоянию, то быть беде. Когда ты появился, я надеялась… я хочу сказать, что Афина может уживаться с кем угодно, кроме Ареса. И, конечно, соперничает с Посейдоном. Но помимо этого… я хочу сказать, что мы могли бы работать вместе. Просто я подумала, что ты что-то знаешь.

Я покачал головой. Я хотел помочь Аннабет, но чувствовал себя слишком голодным и усталым, мысли едва ворочались в голове, и я не в силах был больше задавать вопросы.

– Я должна отправиться в поиск, – еле слышно пробормотала Аннабет. – Я уже не такая маленькая. Если они просто скажут мне, в чем проблема…

Я почувствовал доносящийся откуда-то запах жареного мяса. Аннабет, должно быть, услышала, как бурчит у меня в желудке. Она сказала мне, чтобы я шел; она догонит меня позже. Когда я уходил с пристани, то заметил, что Аннабет рисует что-то пальцем на перилах, как будто вычерчивает план сражения.

* * *

Возле одиннадцатого домика все наперебой галдели, подначивая друг друга в ожидании ужина. Впервые я заметил, что большинство обитателей лагеря похожи друг на друга: у всех были резко очерченные носы, высокие лбы, и улыбались они с одинаковым озорством. Некоторым доставались шлепки от учителей, как возмутителям спокойствия. К счастью, никто не обратил на меня внимания, когда я подошел к своему месту на полу и плюхнулся на него, зажав в руке рог Минотавра.

Появился вожатый Лука. Он тоже чем-то отдаленно напоминал Гермеса. Его внешность портил только шрам, но улыбка оставалась добродушной.

– Подыскал тебе спальный мешок, – сказал он, – и вот, прикарманил кое-какие туалетные принадлежности из лагерной лавки.

Трудно было понять, правду он говорит или врет насчет «прикарманил».

– Спасибо.

– Нет проблем. – Лука присел рядом, прислонился к стене. – Ну что, тяжелым выдался первый денек?

– Мое место не здесь, – сказал я. – Я даже в богов-то не верю.

– Понятно, – протянул он. – Мы все тоже так же начинали. Но однажды вдруг приходится в них поверить. Только легче от этого не становится.

Горечь в его голосе удивила меня, потому что Лука казался самим воплощением беспечности. Выглядел он, по крайней мере, так, словно ему все по плечу.

– Значит, твой отец – Гермес? – спросил я.

Лука вытащил из заднего кармана складной нож, и я решил, что он собирается меня прирезать, но он всего лишь счистил грязь с подошвы своих сандалий.

– Да, Гермес.

– Посланец с крыльями на ногах.

– Он самый. Послания, лекарства. Путешественники, купцы, воры. Все, кто бродит по дорогам, – это относится к нему. Вот почему ты здесь – двери одиннадцатого домика всегда гостеприимно распахнуты для тебя. Гермес не слишком-то разборчив с теми, кому покровительствует.

Я решил, что Лука не станет относиться ко мне пренебрежительно. Он явно был парень с головой.

– Ты когда-нибудь встречался с отцом? – спросил я.

– Как-то раз.

Я подождал, думая, что если он захочет рассказать мне, то расскажет сам. Но Лука явно не собирался откровенничать. Интересно было, связана ли как-то эта история с его шрамом?

Лука поглядел на меня и улыбнулся.

– Не беспокойся об этом, Перси. Обитатели лагеря в основном хорошие люди. В конце концов, мы все одна большая семья, не так ли? И мы заботимся друг о друге.

Казалось, он понимал, каким одиноким и брошенным я себя чувствую, и я был благодарен ему за это, потому что парень постарше вроде него, даже если он вожатый, не часто стал бы церемониться с беспокойным школьником – таким, как я. Но Лука пригласил меня в домик. Он даже украл для меня кое-какие туалетные принадлежности, это было самое замечательное, что кто-либо сделал для меня за весь день.

Я решился задать ему последний серьезный вопрос, который не давал мне покоя весь день.

– Кларисса, дочь Ареса, шутила, когда называла меня отбросами Большой троицы? Потом Аннабет… дважды сказала, что я, возможно, «тот самый». Сказала, что мне нужно обратиться к Оракулу. Что все это значит?

– Терпеть не могу пророчества. – Лука сложил свой нож.

– Что ты имеешь в виду?

Шрам на его лице дернулся.

– Давай-ка я объясню тебе все попросту. За последние два года, считая с того момента, как я забрался в сад Гесперид и вылазка оказалась неудачной, Хирон не позволил никому ни одного героического деяния. Аннабет до смерти хочется побывать в мире. Она не давала Хирону покоя до тех пор, пока он, наконец, не объявил ей, что уже знает ее судьбу. У него имелось пророчество Оракула. Всего он Аннабет не рассказал, но возвестил, что ей еще рано отправляться в поиск. Ей надо дождаться, пока в лагере не появится кто-нибудь особенный.

– Кто-нибудь особенный?

– Не переживай по этому поводу, парень, – сказал Лука. – Аннабет хочется думать, что каждый новый обитатель лагеря – это знак, которого она ожидает. А теперь пошли, пора ужинать.

Когда он проговорил это, издалека донесся звук рога. Каким-то образом я догадался, что это поющая раковина, хотя никогда прежде таких звуков не слыхал.

– Одиннадцатый, строиться! – закричал Лука.

Все обитатели домика, человек двадцать, построились в шеренги. Становились по росту, поэтому, разумеется, я оказался в самом хвосте. Подходили ребята и из других домиков за исключением тех трех, где никто не жил, и восьмого домика, который в дневное время выглядел обычно, но, когда солнце садилось, начинал отсвечивать серебром.

Мы прошли вверх по холму к павильону, где располагалась трапезная. Выходившие из лугов сатиры присоединялись к нам. Наяды выплывали из озера. Еще несколько девочек появилось из-за деревьев – то есть, я хочу сказать, прямо из деревьев. Я видел, как одна из них, лет девяти-десяти, отделилась от клена и вприпрыжку побежала вверх по холму.

Всего собралось около сотни ребят, несколько дюжин сатиров и разбившиеся на группы дриады и наяды.

В павильоне вокруг мраморных колонн ярко пылали факелы. Центральный огонь полыхал в бронзовой жаровне размером с ванну. У каждого домика был собственный стол, покрытый белой скатертью, обрамленной пурпурной полосой. Четыре столика пустовали, но за тем, что принадлежал одиннадцатому домику, собралась целая толпа – яблоку негде упасть. Мне пришлось сесть на самый край скамьи, причем примоститься удалось только наполовину.

Гроувера я увидел за двенадцатым столиком вместе с мистером Д., несколькими сатирами и парой пухлых блондинистых карапузов, как две капли воды похожих на мистера Д. Хирон стоял сбоку, поскольку за обеденным столом для кентавра было слишком мало места.

Аннабет сидела за шестым столиком, в окружении серьезных, атлетически сложенных молодых людей со светло-золотистыми волосами.

Кларисса пристроилась за моей спиной, за столиком Ареса. Она явно перевозбудилась после случая в туалете, потому что хохотала и рыгала в сторону своих подруг.

Наконец Хирон звучно ударил копытом по мраморному полу. Он поднял кубок и провозгласил:

– За богов!

Все последовали его примеру, дружно поддержав тост:

– За богов!

Дриады подносили блюда с едой: гроздья винограда, яблоки, клубнику, сыр, только что испеченный хлеб и – к моей великой радости – мясо, жаренное на углях! Бокал мой был пуст, но Лука сказал:

– А ты попроси его. Что хочешь, только, конечно, безалкогольное.

– Вишневую колу.

Бокал тут же наполнился сверкающей жидкостью цвета жженого сахара. Тут мне пришла в голову мысль.

– Голубую вишневую колу.

Цвет напитка изменился на ярко-кобальтовый.

Я осторожно сделал маленький глоточек. Отлично.

И я выпил этот бокал за свою мать.

«Она не умерла, – продолжал уверять я себя. – По крайней мере, не насовсем. Она в том, подземном мире. И если это место на самом деле существует, то однажды…»

– Держи, Перси. – Лука протянул мне блюдо с жареной говядиной.

Я наложил себе побольше мяса и уже приготовился засунуть в рот здоровенный кусок, как вдруг заметил, что все встают и подходят с тарелками к жаровне посреди трапезной. Я поинтересовался, может, они идут за десертом или еще за чем.

– Пошли, – велел мне Лука.

Подойдя поближе, я увидел, что все бросают в огонь лучшие куски: самую спелую клубнику, самые сочные куски говядины, самые пухлые, пропитанные маслом булочки.

– Огненное жертвоприношение богам, – пробормотал Лука мне на ухо. – Им нравится запах.

– Ты шутишь?

Лука взглядом предупредил меня, чтобы я воспринял его слова всерьез, но я не мог не подивиться тому, что бессмертным, всемогущим богам может нравиться запах горелой пищи.

Лука подошел к огню, склонил голову и бросил в жаровню горсть крупного винограда.

– Гермесу.

Настала моя очередь.

Хотелось бы мне знать, имя какого бога произнести!

Наконец я молча взмолился: «Кто бы ты ни был, скажи мне. Пожалуйста!»

Я сбросил в пламя большой кусок говядины.

И, почувствовав струйку дыма, вовсе не ощутил рвотного позыва.

Запах ничем не напоминал запах подгорелого мяса. Из жаровни к небу вознесся аромат горячего шоколада, поджаристых шоколадных пирожных с орехами, гамбургеров, полевых цветов – сотен разных вещей, которые никогда не сочетались, а тут образовывали ни с чем не сравнимое благоухание. Я даже почти поверил, что боги могут жить этими запахами.

Когда все вернулись на свои места и заканчивали ужин, Хирон снова призвал нас к вниманию стуком копыта.

Из-за стола с тяжелым вздохом поднялся мистер Д.

– Полагаю, я должен поприветствовать всех вас, сорванцы. Ну, ладно, привет. В нашем расписании произошли некоторые изменения. Наш исполнительный директор Хирон сообщил, что следующий захват флага откладывается до пятницы. Пока же лавровый венок удерживает у себя домик номер пять.

Над столиком Ареса раздались нестройные радостные возгласы.

– Мои поздравления, – продолжал мистер Д. – Также хочу сообщить, что сегодня к нам прибыл новичок. Питер Джонсон.

Хирон прошептал ему что-то.

– То есть я хотел сказать, Перси Джексон, – поправился мистер Д. – Вот теперь все правильно. Ура и все такое. А теперь бегите к вашему глупому костру. Вперед.

Все разразились приветственными криками. Затем мы все направились к амфитеатру, где обитатели домика Аполлона исполнили «Пойте вместе с нами». Мы пели песни, сочиненные жителями лагеря и посвященные богам, ели традиционное сладкое угощение, шутили, и самое странное было то, что никто больше не обращал на меня внимания. Я чувствовал себя как дома.

Еще позже, когда искры костра взвивались к звездному небу, снова прозвучала поющая раковина, и мы стали расходиться по своим домикам. Я даже представить не мог, как я вымотался, пока без сил не рухнул на взятый взаймы спальный мешок.

Мои пальцы сжимали рог Минотавра. Я подумал о маме, но в голову пришли только хорошие воспоминания: ее улыбка, сказки, которые она читала мне на ночь, когда я был еще совсем маленький, и как она успокаивала меня, что не позволит клопам кусаться.

Стоило мне закрыть глаза – и я моментально уснул.

Так прошел мой первый день в Лагере полукровок.

Если бы я знал, как недолго продлится моя радость.